Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

было немного, посасывало под ложечкой, когда корабль был готов к отплытию. В классе люкс наступало время праздника. И важные персоны заражались этой атмосферой, беспокоясь лишь о том, что, если испортится погода, их бокалы с шампанским могут соскользнуть со стола для бриджа прямо им на колени. Но это не стало бы катастрофой, поскольку у каждого было как минимум два смокинга, а в крайнем случае можно было обойтись и фраком. Дамы брали с собой в каюту по меньшей мере шесть вечерних платьев, в то время как дюжины других лежали в чемоданах в трюме. Мать никогда не заботилась о таких вещах. Она ненавидела карточные игры и никогда в них не участвовала, свои бокалы с напитками надежно держала рукой за ножку, а ее смокинги и вечерние платья всегда висели наготове, на всякий пожарный случай.

Рези ключом из своей огромной связки – на каждом метка с названием и содержимым чемодана – отперла «слонов» и теперь была погребена под лавиной белой оберточной бумаги. Началось великое распаковывание – «пока не пришла фрау Дитрих!». Это был мой шанс – скорей бежать, пока меня не призвали подавать ей подбитые ватой плечики.

Я до сих пор помню чувство возбуждения, которое охватывает, когда идешь в разведку на новом корабле. О, я знала, что за пределы первого класса меня не выпустят. Большая экскурсия будет потом, о ней специально для меня договорился капитан, а проведет ее старший помощник, блестящий офицер при полном параде, в галунах и всем прочем, и тогда уж меня попотчуют такими деликатесами, как посещение машинного отделения, – так это было и на «Бремене».

А сейчас я сама по себе, и это лучше всего. Первым делом я спускаюсь в главное фойе. «Европа», гордость германского флота, родная сестра «Бремена», который впервые отвез меня в Америку, была очередным гимном тому, что позже станет считаться архитектурным стилем нацистской Германии. На самом деле корабль был прусским до мозга костей и существовал задолго до того, как его облюбовал фюрер. Массивный и мрачный, с множеством римских гирлянд, переплетающихся с вырезанными из дуба когтистыми орлами. В столовой первого класса можно было бы поставить целиком все «Кольцо Нибелунгов», и оно пришлось бы точно ко двору. Аура корабля сказывалась и на его команде. В сороковые годы, когда Warner Brothers выпускали свои отличные фильмы с антинацистской пропагандой, актеры, игравшие гестаповцев, штурмовиков и командиров подлодок, всегда напоминали мне персонал «Бремена» и «Европы» тридцатых годов. Подозреваю, все они в конечном итоге оказались где-нибудь на «Графе Шпее», сражаясь за Фатерлянд. Но я о корабле: из-за узорчатой резины, покрывавшей коридоры и лестницы, корабль вонял, как шинный завод. Это, а также легкая, но постоянная вибрация – единственное напоминание о том, что живешь на корабле, а не в отеле. Фойе на главной палубе было забито народом. Стюарды в белых бушлатах и маленьких черных бабочках а-ля Чаплин бегали вокруг, раздавая огромные корзины цветов высотой со стулья; их фестончатые, в форме вееров, стенки и выгнутые ручки были украшены сатиновыми ленточками из реквизита Джанет Макдональд в «Майских днях». Немецкие стюарды разносили эти цветы с несколько осуждающим выражением, как будто считали все это легкомысленной экстравагантностью.

Это было мое первое отплытие из американского порта, и мне хотелось увидеть все. Я поднялась в лифте на прогулочную палубу, а до открытой верхней палубы, расположенной прямо под гигантскими дымовыми трубами, взбежала по лестницам. Мое любимое гнездышко: оттуда все видно. Причалы, разнообразные вымпелы пароходных компаний рядом с флагами их стран развеваются на легком вечернем ветру, ярко-желтые такси непрерывно подъезжают и отъезжают, вдали высится почерневшая железная конструкция метромоста высоко над улицей, а далеко внизу, подо мною – все эти люди в постоянном движении, как вода в гавани, и ночной прилив, с которым нам предстоит отплыть. Я еще дальше перегнулась через перила. Вот-вот прибудет мать. Еще задолго до ее появления можно было почувствовать нарастание напряжения, поток возбуждения, захлестывающий толпу, – так животные предчувствуют бурю задолго до первого грома. Вот и она, а вместе с ней зажимающие ее в тиски неистовые мужчины со своими удостоверениями прессы, заткнутыми за ленты широких шляп, – такие, кажется, вечно пятятся задом наперед; одни выстреливают в нее своими вопросами, другие вырывают перегоревшие лампочки из своих рефлекторов, облизывают кончики новых и вворачивают их на место одним молниеносным движением.

Мать вся в белом, и если бы о ее руку опиралась хорошенькая женщина, они бы составили потрясающую пару. Меня, по правде говоря, никогда не смущала ни мужественность матери, ни недостаток в ней женственности. Мне никогда даже не приходило в голову задуматься над этим. Дитрих не была ни мужчиной, ни женщиной – Дитрих была просто Дитрих, с начала и до конца. Мне никогда не приходило на ум, что «мать = женщина».

Увидев, как она пробирается к специальным сходням, а толпа движется вместе с ней как ее неотъемлемый атрибут, я поняла, что мне надо как можно скорее вернуться в каюту. Ожидалось, что я должна быть на месте и встречать ее с радостью. Стоило мне провиниться еще до начала поездки, и она злилась бы на меня на всем пути через Атлантический океан, а затем эту злость подхватил бы отец – этакая воспитательная родительская эстафета. К тому же я еще не вынула и не рассортировала открытки, приложенные к массе присланных цветов. Эту работу теперь поручили мне, что позволяло матери выбрасывать цветы, которые она ненавидела, не заботясь о том, кто что прислал. Там было множество ирисов, гладиолусов и дельфиниумов, так что мне было ясно: как только она войдет, начнет выкидывать их целыми охапками. Я влетела и, к счастью, успела – как раз вовремя!

Она казалась спокойной, не злилась, как это обычно бывало после схваток с репортерами. Вызвала стюарда, горничную и официанта, которые тут же выросли как из-под земли. Она болтала с ними, вперемежку с этим отдавая приказания – это совсем было на нее не похоже. И вдруг я поняла! Все говорили по-немецки. Мать дома! Она счастлива. Когда она прочла меню, то облизала губы и заказала все – франкфуртские сосиски, тушеную кислую капусту, печеночные клецки, красную капусту, жареную картошку, ливерную колбасу с черным хлебом. Если бы на «Европе» запаслись ржаным хлебом с гусиным смальцем, она заказала бы и его.

Как я и предсказывала, ирисы и прочее были изгнаны с глаз долой, после чего она набросилась на привычную пачку телеграмм.

МАРЛЕН ДИТРИХ ПАРОХОД ЕВРОПА

ТЫ БЫЛА