Читать книгу - "Новая география инноваций. Глобальная борьба за прорывные технологии - Мехран Гул"

еще трудно привлечь сотни миллионов и миллиарды, необходимые для выхода на мировой уровень. Aleph Alpha – самый финансируемый ИИ-стартап Германии, но OpenAI привлек в 30 раз больше денег. Такое преимущество в капитале может оказаться решающим.

Хендрик, по образованию инженер аэрокосмической отрасли, набрался опыта в технологическом секторе в 1980-х, работая над Eurofighter – одним из самых амбициозных технологических проектов Европы прошлого века. Он воочию убедился: по качеству технических кадров континент играет на мировом уровне. «Технологии как по плотности, так и по качеству не уступают самым инновационным экосистемам мира – США и Китаю, – продолжает Хендрик. – Где у нас не получается создавать мировых лидеров, так это на стадии роста. Компании либо продаются международным игрокам, либо остаются недофинансированными и не могут проводить агрессивную глобальную стратегию роста».

Earlybird попытался стать примером международной экспансии, открыв в начале 2000-х офис в Пало-Альто для конкуренции с топовыми американскими венчурными фондами на их поле. Эксперимент провалился. «Мы глубоко недооценили сложность получения доступа к лучшим сделкам в США на очень насыщенном рынке», – говорит Хендрик. Венчурный бизнес – это закрытый бизнес. Важно не что ты знаешь, а кого знаешь. Лучшие сделки достаются небольшой группе наиболее связанных инвесторов. Посторонним трудно пробиться в эти закрытые круги. «Нужно быть очень удачливым, чтобы найти отличные возможности, потому что множество людей смотрели на них до тебя, и ты должен увидеть то, чего никто еще не заметил».

Неудачная экспансия в США натолкнула Хендрика на мысль, которая обеспечила компании дальнейшие успехи. Если доступ к закрытым кругам определяет успех в венчурной индустрии, то стратегия фирмы должна быть в расширении не туда, где эти сети уже сформированы и их трудно пробить, а туда, где они еще не сформировались. Создавая такие сети на новых рынках, Earlybird мог получить те же преимущества, которыми пользовались старые фирмы в Пало-Альто.

После провала в США фонд переключился с Запада на Восток и открыл офис в Стамбуле для поиска возможностей в Турции и Восточной Европе. Это оказалось удачным решением. В 2015 году восточный фонд Earlybird вложился в небольшой стартап DeskOver – два предпринимателя работали в обшарпанном здании в скромном районе Бухареста. DeskOver разрабатывал программное обеспечение для автоматизации бизнес-процессов и позже стал называться UiPath. В 2021 году компания вышла на Нью-Йоркскую биржу с оценкой 36 млрд долларов – рекордное первичное публичное размещение акций для европейской компании. Это был сказочный успех, особенно потому, что случился не в признанных технологических столицах Европы – Лондоне, Стокгольме или Париже, – а в румынской глубинке. Основатель Даниэль Динес вырос в бедности, годами жил на доллар в день и изучал программирование по старым учебникам, когда денег на компьютер еще не было.

Результаты стратегии Earlybird – покинуть регионы с высокой конкуренцией венчурных фондов ради забытых территорий – превзошли самые смелые ожидания фирмы. Earlybird стал первым внешним инвестором UiPath. Скромная инвестиция в 1 млн долларов за шесть лет принесла фонду свыше 2 млрд – доходность 220 000 %, величайшая ранняя венчурная ставка в европейской истории. Это также сделало фирму ведущим венчурным фондом в перспективном регионе. «Earlybird – безусловный лидер рынка ранних инвестиций в Восточной Европе», – говорит Хендрик[285].

Я спросил Хендрика, есть ли более глубокий смысл в успехе UiPath – что давний разрыв в технологических возможностях между США и Европой, источник беспокойства на континенте, теперь начинает сокращаться. Его ответ был взвешенным. «Хотел бы сказать, что он сужается, но думаю, это не так, – сказал он. – По-моему, США растут, Европа растет, но мы не растем быстрее. Думаю, разрыв остался таким же, каким был всегда». И добавил: «Мы пытаемся создать здесь глобальных чемпионов. Получится ли у нас? Посмотрим».

8

Самый распространенный образ Германии в мире – страна, производящая качественные товары. Ее часто ставят в пример другим индустриальным нациям как место, сумевшее сохранить производственную базу, когда глобализация разрушила промышленные центры в США и Великобритании.

На промышленность приходится почти четверть экономики Германии, и она обеспечивает работой до четверти рабочей силы – более чем в два раза больше, чем в Великобритании. В то время как американские компании типа Apple, Google и Nvidia почти ничего не производят в США, Mercedes, BMW, Audi и Volkswagen – гордость немецкого автопрома – сумели сохранить большую часть производственных мощностей дома[286].

Но даже могучий немецкий промышленный гигант не застрахован от ползучей деиндустриализации[287]. Его компании все больше испытывают двойное давление – цифровизации из США и низкозатратной конкуренции из Китая. Особенно это заметно в автомобильной промышленности, долгое время бывшей самым узнаваемым лицом немецкой индустрии за рубежом.

Немецкий автопром с трудом поспевает за технологически продвинутыми конкурентами в США и Китае. Tesla теперь стоит больше всех немецких автомобильных компаний, вместе взятых. BYD производит больше электромобилей, чем все немецкие автопроизводители. Вклад автомобильного сектора в экспорт страны практически не растет. Германия экспортировала в 2022 году столько же автомобилей, сколько еще в 1990-м.

Большая часть немецкой промышленности также устремляется в Китай. В 2023 году BASF, химический производитель, основанный в эпоху грюндерства в 1865 году, объявил об инвестициях 10 млрд долларов в самый передовой завод умного производства, который станет эталоном устойчивой индустрии. Но строить его будут не в Баварии или Гамбурге, а в Чжаньцзяне, в китайской провинции Гуандун. Это произошло всего через несколько месяцев после закрытия завода в родном Людвигсхафене, где потеряли работу 2600 человек.

«Мы все больше беспокоимся о внутреннем рынке, – сказал акционерам генеральный директор компании Мартин Брудермюллер, отметив, что в прошлом году компания потеряла в Германии 130 млн евро. – Прибыльность далека от нужного уровня».

Как остановить деиндустриализацию? Многие делают ставку на автоматизацию – она может сдержать отток инвестиций и рабочих мест за рубеж. Иностранная рабочая сила дешевая, но роботы дешевле. И они снижают зависимость страны от неустойчивых цепочек поставок и политически напряженных отношений за рубежом.

В Германии самая высокая плотность роботов на заводах среди западных стран. 371 промышленный робот на 10 тыс. работников – по этому показателю она уступает только Корее, Сингапуру и Японии, значительно опережая США и Китай. Правительство поощряет автоматизацию в рамках стратегии «Индустрия 4.0», чтобы вернуть производство в Германию.

Многие компании нового поколения в стране оседлали волну автоматизации. Celonis, первый немецкий технологический стартап, превысивший оценку в 10 млрд долларов, разрабатывает программное обеспечение, использующее роботизированную автоматизацию процессов (RPA) для выявления и автоматизации повторяющихся бизнес-задач.

«США немного отстают», – говорит Армин Шмидт, основатель робототехнического стартапа German Bionic из Аугсбурга[288].

German Bionic производит электрические экзоскелеты – роботизированные костюмы для усиления человеческой силы. Механическая экипировка, наделяющая сверхспособностями, была темой научной фантастики едва ли не с самого появления жанра[289]. Дин Мартин надел такой костюм в шпионском фильме «Сидящие в засаде» в 1967 году, а Сигурни Уивер – в «Чужих» в 1986-м. «Самый старый патент, который я нашел, датирован 1892 годом», – говорит мне Шмидт.

Умный силовой костюм German Bionic шестого поколения не превратит вас в Тони Старка, но это практичный инструмент для защиты спины. Устройство выглядит как рюкзак с жестким каркасом, крепящийся к плечам, бедрам и ногам. Работает как механическая мышца,