Читать книгу - "Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова"

отличие от Громова, встревать в разговор не собирался. Глядел на супругу недоверчиво, недобро. Разочарованно покачал головой и, не ответив на ее жест вовсе никак, лишь отошел еще дальше да отвернулся.

– Я понимаю, Анатоль… я все понимаю, – без голоса произнесла ему в спину Тарнавская. – Что до настоящей Татьяны – она была мне как сестра. Прости, Оленька, тебя я тогда еще не знала, а ближе Таты у меня никого не было.

С застывшими на ресницах слезинками, Ольга во все глаза смотрела на не свою сестру и, казалось, еще не поняла, что происходит да о чем она говорит.

– Все прочие мои подруги из гимназии, преподаватели, классные дамы привыкли видеть во мне лишь легкомысленную пустую девицу – а Тата знала, какая я на самом деле. Она и сама поведала мне некоторые свои тайны… Ведь родители хотели выдать ее замуж за Михаила Осипова, семинариста, но Тата была влюблена в другого. В нашего преподавателя… женатого взрослого мужчину. Никто об этом не знал, Тата лишь мне сказала. Оттого мы и были неразлучны. Все изменилось разом, почти что в один миг. Когда погибла та несчастная девочка, послушница монастыря по соседству с гимназией.

– Фотиния? – поинтересовался Кошкин, гадая, что она ответит на этот раз.

Тарнавская мотнула головой.

– Я не знала ее толком, не знала даже имени. Но едва ли ее звали Фотинией. Простите, Степан Егорович, я солгала тогда, на сеансе – но, поверьте, имела на то причины… Это Тата с нею дружила, не я. Меня она к той девочке не подпускала. Ей хотелось иметь хоть одну-единственную подругу, которую не нужно ревновать к другим – которая, напротив, ей одной в рот заглядывала, во всем ее слушалась, каждому слову верила. У сироты, послушницы монастырской, развлечений, должно быть не много: я понимаю, отчего та девочка так любила Тату. А я их дружбу не одобряла… Не к добру это, когда послушница все законы монастырские нарушает да тайком за забор бегает. Добром и не кончилось…

– Что произошло? – прямо спросил Кошкин.

– Подробностей я не знаю… Тата вернулась в нашу комнату на даче поздно вечером. Задержалась очень надолго, мне даже лгать пришлось классной даме… Юбка мокрая, волосы растрепаны, ногти в грязи. На щеке царапины. Четыре длинных следа, будто от ногтей. Бледная, с каким-то пустым, чужим взглядом. И призналась, что толкнула ее с берега в реку… Что та ударилась головой о камень, и что было много крови. Сказала, все вышло случайно, но… Я пришла в ужас. Испугалась. Хотела тотчас рассказать классной даме: может, девочку еще можно было спасти! Но Тата запретила мне сделать и это. Она сказала мне, что если я проговорюсь хоть кому-то, хоть единой живой душе – то и меня однажды кто-то «случайно» толкнет в реку… И такие у нее в этот миг глаза были, что я ничуть не сомневалась уже, что она нарочно это сделала. Право, и выдумать не могу чем ей не угодила монастырская девочка, но… Тата могла быть жестокой. Порой такие вещи говорила и делала! Я так никому ничего и не сказала. Только молилась, что девочка, может, все-таки выжила… А через пару дней каникулы уже закончились, и мы уехали.

– Это было летом?.. – вздернув брови, уточнила Александра Васильевна.

И, со слов монахинь зная, что послушница Анна погибла зимой, при свидетелях, рассеянно обернулась сперва на Воробьева, потом оба они – на Кошкина.

Но Кошкин и сам не понимал, как реагировать. Могло ли монастырское начальство исказить обстоятельства смерти девочки? Могло… Одно дело несчастный случай, и совсем другое – убийство. Однако ж и время года Тарнавская отчего-то назвала другое. И весьма уверенно подтвердила, что не ошиблась:

– Да, разумеется, летом! – пожала она плечами. – Я ведь старше Татьяны немного… мое обучение в гимназии к тому времени уж подошло к концу, я и на дачах в то лето оказалась лишь благодаря матушке. А Татьяне следовало отучиться еще два года. Однако в гимназию она более не вернулась. Она исчезла из дому, из Зубцова. И тот мужчина, наш преподаватель, он тоже исчез. Все родные полагали, что с Татой приключилась беда, что она утонула, что ее похитили… Но я понимала, что она просто уехала с тем мужчиной. Может, испугалась, что ее накажут за убийство, а может, из любви к нему – этого мне не известно. Однако я все равно продолжала бояться, что она вернется однажды и накажет меня – за то, что я единственная знаю о ее преступлении. – И договорила уже шепотом, спрятав лицо в ладони: – Особенно боялась после того, как заняла ее место…

– Как вам пришло в голову выдать себя за Татьяну Громову? – спросил Кошкин.

– Дядюшка, расскажите им все, у меня нет сил…

Закрыв лицо руками, Тарнавская беззвучно плакала.

Разумеется, Громов знал многое, если не все. По крайней мере, отличить племянницу, с рождения жившую по соседству, от совершенно посторонней ему девушки он был обязан. Тем не менее правду зачем-то скрыл. И не только скрыл. Видимо, и сына своего старшего заставил лгать: Петр Громов тоже обязан был заметить подмену. И тоже молчал.

Пожалуй, Кошкин мог поверить лишь, что младший сын Громова заблуждался сам собою: слишком давно он уехал, и слишком много лет не видел кузину, чтобы быть уверенным в подмене.

Теперь же Игнату Громову пришлось говорить правду.

– То была не Таты идея, – глянул он хмуро на Кошкина. – Не ругайте ее, нет вины за девчонкой. Так брат мой, Иван, вместе с женою решили. Опозорила их та, другая, родная дочка. Так опозорила, что!.. Как пропала она пятнадцать лет назад, Иван и постарел разом, болячки старые открылись. О ней днем и ночью думал. Даже в Петербург ездил, сыщика там нанял для розысков. Сыщик-то, спустя время, и доложился, что в Париже нынче его дочка, распутную жизнь ведет. С женатым человеком связалась. Доказательства даже предоставил: записи какие-то из гостиничных книг, счета. Отцовской фамилией везде подписывалась, бесстыдница. А Иван всегда суров был да решителен… как узнал правду, сказал, что нет у него больше старшей дочери. А чтоб семью от сплетен уберечь, выписал из Твери Тату. Наталью, получается. Она жене его родственницей дальней приходится, седьмая вода на киселе, чужая кровь… А как родная нам всем стала.

– Не надо, дядюшка… – перебила его Тарнавская со слезами. –