Читать книгу - "Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков"

В переполненном лондонском кафе…

Тут позаимствовано самое важное – интонация, ситуация личного кризиса, когда поэт не знает, как жить дальше, и публичное одиночество, столик в кафе или ресторанчике, – исходная точка его неопределившегося пути. Первый же эпи-тет Одена «uncertain» (нерешительный) отражает название йейтсовского цикла – «Vacillation» (колебание, нерешительность). А «пятидесятый год», не исключено, превратился в «Пятьдесят вторую улицу».

Следующие строки (4–5) говорят о развеянных надеждах тех, кто верил в человеческий разум: «…в то время, когда надежды умников исчезают перед действительностью низкого и бесчестного десятилетия».

As the clever hopes expire

Of a low dishonest decade:

Этот горький упрек пришел, я думаю, из цикла Йейтса «Тысяча девятьсот девятнадцатый», Nineteen Hundred and Nineteen (календарное название того же типа, что у Одена!), вызванного горьким разочарованием поэта, когда вслед за долгожданным освобождением Ирландии последовала жестокая гражданская война. Сравните:

O what fine thought we had because we thought

That the worst rogues and rascals had died out.

То есть: «О какие прекрасные мысли лелеяли мы, думая, что худшие мошенники и негодяи давно исчезли».

Следующие строки (6–9) стихотворения Одена: «Волны страха и гнева / кружатся над светлой / и темной частью Земли, / преследуя наши личные жизни…»

Waves of anger and fear

Circulate over the bright

And darkened lands of the earth,

Obsessing our private lives…

Сравните со строками знаменитого стихотворения Йейтса «Второе пришествие», The Second Coming:

The blood-dimmed tide is loosed, and everywhere

The ceremony of innocence is drowned.

То есть: «Поток, окрашенный кровью, нахлынул, затопляя уклад жизни ни в чем не повинных людей». Мы видим, что «волны страха и гнева» Одена соответствуют «потоку, окрашенному кровью» у Йейтса, и одинаковым образом эти волны преследуют или затопляют жизни обычных людей.

Последние строки первой строфы (10–11) также имеют сильную параллель у Йейтса. Оден заканчивает свою строфу «запахом крови, отравляющим покой сентябрьской ночи»:

The unmentionable odour of death

Offends the September night.

Сравните у Йейтса в первой части «Тысяча девятьсот девятнадцатого» – там, где он пишет об убитой женщине, плавающей в собственной крови возле двери своего дома, – образ «ночи, вспотевшей от страха»:

The night can sweat with terror as before…

Йейтс заканчивает эту строфу так: «…Вот до чего мы / Дофилософствовались, вот каков / Наш мир: клубок дерущихся хорьков».

И Оден – подобным же образом – от крови переходит к философии: «Accurate scholarship can / Unearth the whole offence…» и т. д., то есть: «Ученые могут внимательно проследить все ошибки, от Лютера до наших дней, и найти, как этот мир сошел с ума…»

Здесь можно остановиться. Вот сводная таблица параллельных мест, наглядно итожащая наши сопоставления:

Последнюю параллель я тоже считаю вероятной. Оба поэта, задумываясь о причинах всемирной катастрофы, пытаются добраться до корня зла, проследить рождение современного Антихриста; только Оден «пророчествует назад», рассуждая, «из какого подсознательного образа возник этот психопатический бог» («what huge imago made a psychopathic god»), а Йейтс из своего 1922 года – пророчествует вперед – о том же самом:

Вновь тьма нисходит; но теперь я знаю,

Каким кошмарным скрипом колыбели

Разбужен мертвый сон тысячелетий

И что за чудище, дождавшись часа,

Ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме.

III

Джон Китс бросил свою грандиозную поэму «Гиперион» на третьей песне, потому что (по его словам) в ней было «слишком много мильтоновских инверсий». Оден мог забраковать свое стихотворение о наступающей мировой войне потому, что в нем слишком много йейтсовских аллюзий. Точнее говоря, причин могло быть примерно три: слишком много йейтсовских аллюзий, слишком много марксистских клише и главная причина – первое совершенно не сочеталось со вторым.

Разумеется, это лишь наше предположение, настоящих мыслей Одена мы знать не можем. Но если бы даже Оден четко видел причину, вряд ли он стал бы так открыто, как Китс, ее формулировать: эпоха другая, далекая для романтического простодушия. «Все насквозь заражено фальшью и лечению не поддается» – так полувнятно он предпочел вынести свой вердикт.

Естественно, напрашивается вопрос: ощущал ли Бродский, что со стихотворением, которое он анализирует, начиная примерно с четвертой строфы что-то не в порядке? Кажется, что ощущал. Недаром первым трем строфам из девяти он уделил вдвое больше места, чем на последующие шесть. (То есть подробность рассмотрения с этого момента уменьшается в четыре раза.) Конечно, это можно объяснить «усталостью металла», желанием сократить непомерно разросшееся эссе, но это могло отражать и понижение качества текста в соответствующее количество раз, понуждающая ускорить движение линзы.

С этого момента историософский комментарий начинает вытеснять анализ поэзии; время от времени Бродскому приходится «выгораживать» Одена, расширяя и трансформируя его смыслы. Так, дойдя до «империализма и международного зла», он признает, что тут действительно «отголоски марксистско-оксфордского периода поэта»[94]. И тут же находит оправдание: в зеркале, откуда глядит «харя империализма», можно различить и себя самого: значит, тут намек на то, что виноваты не только «они», но, возможно, и мы сами. Это меняет смысл на 180 градусов; но в собственных строках Одена такого поворота нет, он умело «вчитан» сюда Бродским.

Комментарий к восьмой строфе Бродский вынужден начать с замечания, что «это, возможно, наименее интересная строфа стихотворения». О неожиданной патетической концовке, в которой Оден хочет вспыхнуть «огнем утверждения» (the affirming flame), став одним из праведных душ (the Just), перемигивающихся в мировой ночи, Бродский пишет: «Вы, конечно, можете счесть, что финал стихотворения звучит слишком самодовольно, и спросить, кто такие это the Just – легендарные тридцать шесть праведников или кто-то еще – и как выглядит этот affirming flame». И тут же «отшивает» усомнившихся: «Но вы же не вскрываете птицу, чтобы выяснить происхождение песни; вскрывать следовало бы ваше ухо»[95].

Между тем финал действительно патетический; он подходил бы Гюго или Бодлеру (вспоминаются «Маяки» последнего), но в устах иронического Одена, поставившего целью поэзии – разоблачать всякие иллюзии, звучит странно. В сущности, так же странно, как мажорный финал стихов «На смерть Йейтса»:

Пой, поэт, с тобой, поэт,

В бездну ночи сходит свет…

Как это сочетается