Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

Нож я держал долго, покуда не затекли пальцы, и в тишине слышал, как наверху переступает матрос. Что внутри, я не знал. Мех, ежели переложили мех. Или то, ради чего мела ушло больше, чем на три нумера. Снаружи места были сухие, гнилью от них не пахло, крысиного помёта на рогоже я не нашёл. Это я осмотрел и это мог подписать.

— Нашли что, вашбродь? — спросил матрос, когда я поднялся.

— Сухо, — сказал я.

В лазарете я обмакнул перо и вписал в опись строку, слово в слово, как сказал Лобанов.

* * *

Остаток ночи ушёл на бумагу. По-латыни, в два списка. Латынь прочтёт любой лекарь в любом порту, и толмача к ней не надо. Писал я сухо, по пунктам, как писал в Рио бумагу советнику, и слова подбирал медленно, по одному, чтобы ни одно не значило больше, чем значит.

Первым пунктом у меня шли числа. Сто двадцать девять человек, пятьдесят два дня от Рио и за весь переход ни одного умершего от болезни. Жара на сей день нет ни у кого. Волос тепла у Фёдорова числом не считался, покуда не станет жаром. На этом я и стоял. На этих четырёх числах стоял весь мой довод. Следом я приписал, как мы жили: по восемь вершков в кубрике на подвесную койку, чтобы видели, в какой давке эти числа вышли.

С цингой у меня вышло проще. Идёт она от соли и от недостатка свежего, от человека к человеку не переходит, и лечат её зеленью и луком. Срок её не лечит.

От забортной воды и от воздуха над ней шли сыпь и ожоги, в две ночи, на седьмое и на восьмое февраля по здешнему счёту, с широтой и часом по шканечному журналу. За широтой и часом я ходил к Литке в третью склянку. Он вышел ко мне в рубахе, выслушал, вынес шканечный журнал и выписал всё на клочке своим ровным почерком, ни о чём не спросив. Взяли своё все шестеро в эти две ночи, на баке, под одним ветром, и после них не прибавилось ни одного. При заразе так не бывает.

Последним доводом шла мёртвая рыба, и шла она за нас. Мор шёл на рыбу, и полосу эту весь порт видел своими глазами. С рыбы на людей у нас не перешло ничего.

Над следующим пунктом я сидел дольше, чем над всеми прочими, и перо у меня сохло дважды. Тринадцать или шестнадцать. Вписать Тихонова и двоих, кого рвало, — значило признать, что журнал, поданный у трапа, лжив. Не вписать — значило поставить всё на то, что испанский лекарь к нам не поднимется. Я выбрал третье. Подал на шестнадцать и приписал внизу, что трое прибавлены по новому осмотру сего числа. Солгал я и так, и так. Разница была в том, что за эту ложь не разжалуют.

Двоих, кого рвало, я записал по горлу и по глазам, что взяли они в газовую ночь. Рвота у них прошла к утру той же ночи, и слово это в бумагу не легло. Прежнее слово «утомление» у Новицкого осталось, и к нему я дописал «сердца, с водою в груди». Тихонова записал так, как записал бы для себя: болезнью головы, с числом последнего провала, и приписал, что жара при нём не было ни разу. По такой строке его могли списать, и это я знал, когда писал.

Свеча догорела на последнем пункте, и подпись я ставил при сером свете из люка.

* * *

В восемь Новицкий считал пульс сам, по часам, держа их на колене, полную минуту, как я велел, и записал число на листе у кресла. Сорок восемь.

На листе восемнадцатого вечером стояло шестьдесят, вчера в восемь вечера — пятьдесят шесть. Наперстянку он брал четвёртую неделю, по два грана в день, и сила её копилась в нём день за днём так же, как копилась в Рио у того, кого я качал на ковре. Порог я ставил ему сам — пятьдесят.

— Бросаем? — спросил он.

— Бросаем, ваше благородие.

— Ночью, стало быть, задохнусь.

— Продышите. Я буду рядом.

Отнимать её приходилось у человека, которому она давала дышать по ночам. Я разложил это числами. Наперстянку долой. Пульс в восемь, в полдень и в восемь. Два счёта подряд выше шестидесяти, тогда гран один раз в день. Подушку выше, ноги вниз. Ночью считаю я сам.

Он кивнул и записал под числом своей рукой: «отменено».

Бумагу я положил перед ним на подлокотник. Подпись штаб-лекаря старше моей. Читал он медленно, водя пальцем по строкам, и палец его остановился на приписке внизу. У трапа было тринадцать, и подписывал те тринадцать он. Он поднял на меня глаза, и я выдержал этот взгляд, не опуская своих.

Перо он обмакнул сам и подписал ниже меня, ни о чём не спросив.

Покрывали мы друг друга и прежде, каждый своё. Одно и то же мы покрыли в первый раз, и бумагу из-под его руки я вынул не сразу.

— У трапа я назвал тринадцать, — сказал он.

— Тринадцать стояло в журнале, ваше благородие. Трое прибавлены по новому осмотру.

Он помолчал, глядя на меня поверх бумаги, и приложил к ней своё письмо к вице-королю и запечатал пакет сам.

— Шкипера я принял, пакет пойдёт через него. Про журнал доложите мне, когда спустим флаг.

В десятом часу баркас американца встал на сажень. Пакет спустили на линьке, гребец взял его щипцами и подержал над горшком, в котором тлела сера, и только тогда сунул за пазуху. Опись с моей строкой лежала в том же пакете. Лобанов стоял у трапа и глядел баркасу вслед, покуда тот не ушёл за фрегат. На меня он не оглянулся ни разу.

* * *

Стража вернулась после полудня. С её шлюпки окликнули вахтенного по-испански, и толмач перевёл, что из крепости едет лекарь. Головнин велел спустить парадный трап и сам встал у фалрепа. Значит, пакет дошёл и до полудня, как обещал Лобанов.

Старика привезли на той же шлюпке. По трапу он поднялся сам, не держась за фалреп, и первым из испанцев ступил на нашу палубу. Был он сух и сутул, с жёлтыми от табака усами, и пахло от него уксусом.

Второй список бумаги я подал ему у трапа. Он взял его, не развернул и сунул