Читать книгу - "Новая наука заколдованной вселенной. Антропология большей части человечества - Маршалл Салинз"

божественным творением, как изложено в известном месопотамском тексте конца третьего или начала второго тысячелетия до н. э. «Энки и устройство мира» (Black J. 2002; Averbeck 2017).

Великий бог Энки создал человеческий мир, от института царской власти до системы оросительных каналов и дамб, включая даже стандартную форму кирпича. Он действовал по поручению своего брата Энлиля (правившего в то время под началом их небесного отца Ана):

Когда отец Энки выйдет к людям, наполненным семенем, из них выйдет хорошее семя. Когда Нудиммуд выйдет к добрым беременным овцам, от них родятся хорошие ягнята [ll. 52–60]… По моему [Энки] приказу были построены овчарни, сделаны загоны для коров. Когда я приближаюсь к небесам, с небес льется дождь изобилия. Когда я приближаюсь к земле, происходит высокое наводнение, приносящее карпов [ll. 89–99]… Он создал плуги, ярма и упряжи… он открыл людям, как делать священные борозды и заставил ячмень расти на возделанных полях… Энки устроил рвы и дамбы [ll. 318–325]… Энки поставил во главе всего этого царя [ll. 358–367]… Он провел границы и сделал их незыблемыми» [ll. 368–380] (Black 2002)[94].

К каждому из этих предметов или видов деятельности Энки приставил меньшего бога в качестве «ответственного»; следовательно, великое множество богов (dingir) было вовлечено в великое множество человеческих социальных практик – здесь снова всеобъемлющий культурный праксис. Замечание Якобсена о работниках храма показывает, что подразумевало «руководство»[95]:

Поскольку человек, по представлениям шумеров, был слабым существом и не мог ничего добиться без божественного вмешательства, необыкновенной удачей считалось то, что все работавшие внутри и вне храма получали возможность черпать силы в содействии бога. У каждой группы работников был свой [человеческий] надзиратель; однако помимо этого процесс труда управлялся [представителями] бога, обеспечивавшими успешную деятельность (1995, 98–99; ср. Vanstiphout 2009, 30).

Отсюда вытекает еще один принцип Вико – правило verum ipsum factum: поскольку культурные практики человека были созданы богами, только они могли знать их полностью. В частности, они знали скрытые и непостижимые силы, которые заставляли зерно расти, когда его сажает земледелец, копье – лететь метко, когда им владеет воин, а тростниковую флейту – звучать, когда на ней играет музыкант.

Все это означает, что боги имманентны человеческим делам напрямую, через их собственные деяния или распределенные личности, или через делегирование подчиненным – меньшим богам, «ответственным», демонам, призракам либо внутренним персонам предметов. Противопоставляя месопотамский имманентизм библейскому трансцендентализму, исследователи людей древности, такие как Генри и Генриетта Франкфорт, излагают эту мысль в терминах, замечательно подходящих для наших рассуждений. Франкфорты начинают свое заключение к известной коллективной монографии «В преддверии философии»[96] (Франкфорт и др. 1984) с оригинальной критики библейского дискурса о делах Бога как совершенно не соответствующего древним ближневосточным концепциям и даже богохульного:

Когда в 18-м Псалме мы читаем о том, что «небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь», нам слышится голос, насмехающийся над верованиями египтян и вавилонян. Небеса, которые для псалмиста были лишь свидетелями величия божьего, для жителей Месопотамии были самим величием бога, верховного правителя Ану <…>. В Египте и Месопотамии божественное понималось как имманентное: боги были в природе <…>. Бог псалмистов и пророков <…> был трансцендентен природе <…>. Главной движущей силой поступков, мыслей и чувств древне[восточно]го человека было убеждение в том, что божественное имманентно природе… (1984, 201).

Достаточно справедливо – за исключением того, что, как описывает американская исследовательница, ассириолог Франческа Рошберг (Rochberg 2016), Древняя Месопотамия была «до природы», это четко работающее и понятное мироустройство, которое существовало до греческой physis и ее последующих производных. Оно состояло в основном из божественных субъектов, металюдей. Вселенная месопотамцев не была «природным» царством безличных «объектов», действующих по своим собственным законам, тем более она не включала трансцендентную категорию «сверхъестественного».

Из-за отсутствия природы как значимой категории в мире клинописи проблема «очевидно иррациональных убеждений», обычно связанных с объяснением посредством обращения к сверхъестественному фактору, должна решаться по-другому. Действительно, обращение к сверхъестественному фактору подразумевает концепцию естественного миропорядка, а обоснование причинности с помощью категории сверхъестественного искажает свидетельства клинописных магических текстов, которые не используют это разделение (Rochberg 2016, 13; ср. Rochberg 2009).

Следовательно, боги не были «в природе», как писал Франкфорт. Также не следует принимать обывательские, одновременно противоречащие сами себе альтернативы, что боги и «есть природа», «вся природа божественна» или мир населен «духами природы». В антропологии большинства человечества «природа» не является естественной.

Торкильд Якобсен также опирается на Ветхий Завет – Исход 3:1–5, Моисей и неопалимая купина, – чтобы подчеркнуть контраст с месопотамским имманентизмом. Более того, он характеризует месопотамское божество таким образом, который в равной степени мог бы обозначать инуа феноменального мира инуитов центральной группы, не говоря уже о культурах имманентности в целом. Что, спрашивает он в качестве введения к библейскому отрывку, делает месопотамскую религию «специфически месопотамской»? Он отвечает так:

Нельзя не отметить характерную для этой религии особую тенденцию в восприятии «нуминозного». «Нуминозное» – по крайней мере в одном специфическом аспекте – воспринимается здесь не как нечто полностью трансцендентное, а в гораздо большей степени как имманентное. В Древней Месопотамии, по-видимому, власть «нуминозного» рассматривалась как проявление внутрисущего духа – как сила, пребывающая в средоточии того, что вызвало ее к существованию, процветанию и благоденствию (Якобсен 1995, 13–14).

Итак, Бог взывает изнутри куста и говорит Моисею: «Вот я». Но, предполагает Якобсен, этот Бог не куст. Он взывает из куста, «однако сам Он всецело трансцендентен – и с кустом у Него нет никакой другой связи, помимо чисто ситуационной и эфемерной» (1995, 14).

Месопотамец воспринял бы это событие совсем по-другому. Нуминозная сила, которую он видел и слышал, «принадлежала бы самому кусту, находилась бы в средоточии его существа и являлась бы той жизненной силой, которая вызвала куст к жизни, процветанию и благоденствию. “Нуминозное” воспринималось бы как имманентное, внутрисущее» (1995, 14). (В любом случае шумеры не столько «слышали» божественную речь, сколько воспринимали ее в предзнаменованиях и гаданиях; это не самая распространенная практика среди инуитов, но она имела место на полуострове Лабрадор [ср. Rochberg 2016, 170].) И спустя несколько страниц Якобсен замечает: «Заставить явление возникнуть непременно означало заставить возникнуть и его нуминозную силу и волю; а создание наружных форм – места ее пребывания – магическим образом вызывало и присутствие нуминозной силы внутри этих форм» (Якобсен 1995, 23). Подразумевается, что, когда Энки создал ячмень или плуг, он создал активного духа-личность из них и внутри них