Читать книгу - "Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс"

за преступления, совершенные по их приказу. После этого цивилизация, в основе которой лежит защита жизни и собственности, будет постепенно внедряться в общество – на это могут уйти годы работы»[600].

Как же работали эти наглядные демонстрации? Этнологию часто хвалят за ее противостояние альтернативной «антропологии» 1860-х годов, когда на фоне все возрастающего количества «маленьких войн» велись столичные интеллектуальные дебаты о самых основах западного технологического превосходства: биологических и когнитивных различиях между так называемыми расами или различий в истории материальных вещей в разных «культурах»[601]. На этой стадии таких людей, как Питт-Риверс и современные ему этнологи, ошибочно считали не вовлеченными в «расовую науку», поскольку их интересовали не тела, а предметы. Конечно же, теория Питт-Риверса о «типах» предметов была тесно связана с идеей расовых типов[602], однако нас больше интересует вопрос, как во время перехода от эволюционной антропологии среднего и позднего викторианского периода к более современной ее фазе, к порой даже активно антирасистской боасианской[603] антропологии культуры, возникло особое пространство, в котором материальная культура превратилась в инструмент или, еще точнее, в оружие для создания различий. Там, где френология[604] использовала краниометр для измерения черепа, такие антропологи 1890-х годов, как Эверард им Тёрн, призывали использовать искусство фотографии для «детального запечатления не одних только тел примитивных людей, которых удобнее измерять и фотографировать мертвыми, чем живыми, если удастся их заполучить, а запечатления их как живых существ»[605]. Эти визуальные знания о жизни и смерти «других», наполовину фотология и наполовину некрология, запечатленные объективом камеры, возникли рядом с новым расовым мировоззрением, охватив целые коллекции этнологических музеев, объекты которых через акты изъятия стали использоваться для измерения расстояния между «незападными» культурами и Западом.

Мы наблюдаем этот поворот в истории социального дарвинизма на примере двух музеев Питт-Риверса, в которых с бенинскими материалами 1897 года обращались совершенно иначе: их уже не рассеивали по разным коллекциям, не разделяли и не отрывали от культурного контекста, а представляли в виде единого целого из одного места и времени[606]. Когда вы перейдете «внутренний двор» Музея Питт-Риверса в Оксфорде и окажетесь в зале «Придворное искусство Бенина», то рядом с предметами материальной культуры увидите пояснительные тексты, в которых говорится о «засаде» и «расплате» – поистине наглядная демонстрация (иллюстрация XVb). Появление в музее в Фарнеме коллекции, полностью посвященной Бенину, интерпретируется куратором Джереми Кутом как «очередной пример удивительной открытости Питт-Риверса, понимавшего, что рассеивание предметов из его бенинской коллекции среди других экспонатов музея не даст оценить их по достоинству»[607].

Однако можно допустить и менее благовидное объяснение поведения Питт-Риверса. Существует определенная связь между жанром ужасов, в котором была выдержана история Бенина 1897 года (глава 3), приключенческой литературой в духе Райдера Хаггарда (книга «Копи царя Соломона» была опубликована в 1885 году), торговцем Сирилом Панчем, который в 1889 году описывал королевский двор как «странное и причудливое место, достойное пера Райдера Хаггарда: землю крови и яда, рабства, предрассудков и тирании»[608] и сгущающейся атмосферой в обоих музеях Питт-Риверса, где переломным моментом стали именно бенинские коллекции.

Следствием этого стала демонстрация недавно уничтоженной древней живой культуры в виде археологических останков. Если география была главной ареной для расовой идеологии и насилия переселенческого колониализма, враждебности к людям иной культуры из-за их принадлежности к коренным народам и права на землю, то время превратилось в такую же арену для экстрактивно-корпоративного милитаризма. Королевство Бенин было уничтожено ради того, чтобы переместить его в прошлое, и его ценности демонстрировались рядом с неевропейскими реликвиями для подкрепления образа ориентированных на будущее европейцев и их победы над «примитивными» археологическими африканскими культурами. Пропаганда годами твердила, что в Западной Африке не было «цивилизации». В 1889 году лорд Абердэр, губернатор территорий Королевской Нигерской компании, в речи, написанной специально для ее девятого регулярного собрания в штаб-квартире в Суррей-Хаус на лондонской набережной Виктории, выступал против любых сравнений с Индией. «Ост-Индская компания заняла позиции в странах, где уже существовали древние цивилизации. На берегах Нигера не было никакой возможности быстро нажить себе состояние»[609].

Проблема, которую создали бенинские бронзы, превратилась в новую систему в инфраструктуре белого превосходства, в которой музеи стали добровольными участниками или были насильно вовлечены в сотрудничество. Долговременный характер насилия обусловливался пропагандой «архаичности»: разрушением живых традиций и убийством людей ради превращения независимого центра религиозной власти в место археологических раскопок. В этом процессе кражи и мародерство были менее эффективными, чем постоянная демонстрация трофеев из Бенин-Сити в галереях и музеях Европы и Северной Америки. Бесчеловечная политика музеев способствовала искажению пространственно-временны́х границ насилия, учиняемого при помощи британских военных технологий и катастрофического экстрактивного колониализма во время экспедиции в Бенин, Нигер и Судан, где современные промышленные милитаристы участвовали в нападениях на древние королевские города, священные бенинские земляные укрепления каменного века и средневековые крепости халифата.

В 1930 году Голуэй писал, что бенинские реликвии «были похоронены в пыли и грязи веков»: «В некоторых домах находились сотни уникальных бронзовых барельефов, отлитых в мельчайших деталях, а также множество довольно старых резных слоновьих бивней. Как я узнал позднее, искусство резьбы было утрачено несколькими годами ранее. Также мы обнаружили множество слоновой кости в форме бивней без резьбы. В одном колодце нашли около 50 бивней. Кроме бивней и барельефов обнаружилась превосходная коллекция бронзовых и костяных браслетов, великолепных леопардов из слоновой кости, бронзовых голов, деревянных табуретов с красивой резьбой, шкатулок и множество других предметов, которые невозможно перечислить. Настоящий урожай трофеев!»[610].

В руках куратора овеществление Сезера и мумификация Мбембе приобрели новое измерение. Уильям Фэгг пытался оправдать мародерство тем, что «огромная куча настенных бронзовых барельефов была, вероятно, выброшена обой, правившем в XVIII веке»[611]. Один из обозревателей каталога «Древние предметы искусства Бенина» Музея Питт-Риверса удивлялся тому, как эти «невероятные реликвии развитой цивилизации, от которой не осталось никаких других следов, оказались закопаны в землю под королевским комплексом или спрятаны в домах туземцев; на многих из них были следы крови, вероятно, от человеческих жертвоприношений, в которых эти предметы использовались»[612].

* * *

Барельефы даже сравнивали с «карточным каталогом»[613]. Все это были продолжительные попытки отделить предметы искусства от людей. Начало процессу положил первый репортаж о бенинском искусстве в журнале Scientific American, где ученые рассуждали о том, были ли эти предметы «созданы неграми или бродячим племенем неизвестных ремесленников, наследственным занятием которых являлось литье, поскольку это самые интересные предметы искусства из тех, что когда-либо покидали западный берег Черного континента»[614].

В том же году Рид и Далтон писали: «Не стоит и говорить, что, впервые увидев эти поразительные предметы искусства, мы были потрясены неожиданной