Читать книгу - "Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль"

серые фланелевые брюки». Справедливости ради надо сказать, что брюки эти стали все же шагом вперед по сравнению с его обычным одеянием в Белом доме – удобными, сшитыми на заказ бархатными комбинезонами.

Как и на субботнем обеде с вашингтонскими журналистами, представление нового почетного доктора сосредоточилось главным образом на его литературных заслугах. В коротком вступительном слове Джеймс Брайант Конант, завершавший в то время первые десять лет своего двадцатилетнего пребывания на посту президента Гарварда, говорил прямо в духе панегирика Липпмана: «Историк, внесший славный вклад в создание истории Британии, государственный деятель и воин, стойкость и мужество которого сумели противостоять тирании в самые темные дни свободы».

В своих мемуарах Черчилль воспроизвел несколько абзацев Гарвардской речи (полный текст приводится в приложении к его книге) и провозгласил, что она стала «публичной декларацией миру англо-американского единства и дружбы». Со времени майского визита он развивал свою теорию «братского союза» между Британией и Америкой, и здесь, перед академической аудиторией, смог более подробно обосновать свою аргументацию в контексте продолжающейся войны, в которой две союзные державы воевали бок о бок. Назвав этот союз «кровным и историческим единством», Черчилль поставил себя в центр этого братского партнерства: «Я, как дитя этих двух миров, естественным образом осознаю и чувствую это единство». В той части речи, которая осталась за пределами мемуаров, он приоткрыл дверь не только к своим мыслям, но и к своей уверенности, сделав смелое предположение: «Дар общего языка – наше бесценное наследие, и в один прекрасный день оно может стать основой единого, общего гражданства. Мне хочется думать о британцах и американцах, свободно перемещающихся по широким просторам наших стран и ни в одной, ни в другой стране не чувствующих себя иностранцами».

До Перл-Харбора страх вмешательства в международные дела в той или иной степени влиял на американское общественное мнение и на политику правительства. Изоляционистские настроения были определяющими для миллионов американцев, в особенности в штатах глубинного Среднего Запада. Теперь же, по прошествии менее чем двух лет, иностранный лидер, выступая на Американской земле, набрался храбрости говорить об «общем гражданстве». От этого дерзкого предположения брови вскинулись у многих – но не у всех.

Известный драматург Роберт Шервуд, призванный в годы войны на работу в качестве одного из спичрайтеров президента, говорил, что Рузвельт и Черчилль обсуждали эту идею. По всей видимости, вопрос этот встал во время разговоров в Белом доме, когда премьер-министр рассуждал о том, что он скажет в этом выступлении на академическом собрании, которое к тому же будет транслироваться по радио. Шервуд пишет, что Черчилль «безусловно, говорил с Рузвельтом, прежде чем даже отдаленно намекнуть на возможность “общего гражданства”, и получил заверение, что президент Соединенных Штатов так далеко продвинулся от прежней изоляционистской позиции, что больше не боялся, что такое предположение может вызвать взрыв ярости в общественном мнении или спровоцировать еще одно Бостонское чаепитие»[7]. После смерти Черчилля долго работавший его личным секретарем и оставивший подробный дневник Джон (или, как его называли, Джок) Колвилл записал мнение Черчилля, выраженное им в 1952 году, что «если бы Рузвельт прожил подольше, а Черчилль не проиграл бы выборы 1945 года, то Соединенные Штаты и Соединенное Королевство двинулись бы по пути единого гражданства». В XXI веке, в постбрекситовскую эпоху, такое объединение кажется немыслимым, но Черчилль и Рузвельт всерьез рассматривали его возможность.

Кроме идеи нового гражданства Черчилль в своей гарвардской речи высказался и за принятие программы так называемого Basic English – базового английского языка, состоящего «из примерно 650 существительных и 200 глаголов и других частей речи». Он поблагодарил гарвардских ученых за участие в разработке этой концепции, которая, как он считал, будет способствовать свободе передвижения людей по планете и даже поможет сохранить мир. Свой экскурс в область лингвистики он завершил призывом: «Давайте работать над этим вместе. Давайте устроим другого рода Бостонское чаепитие».

Черчилль конечно же прекрасно понимал, что любое упоминание Бостонского чаепития шокирует собрание, происходящее в нескольких милях от того места, где рассерженные колонисты взбунтовались против британцев под лозунгом «Нет налогов без представительства». Он также понимал, что у Британской империи в Соединенных Штатах немало критиков, самым заметным из которых был сам Франклин Делано Рузвельт. Черчилль умело уклонился от современных проблем империи, сосредоточившись на рассуждении о будущем, радикально отличающимся от настоящего. Как и другие сделанные им в тот день заявления, слова его были рассчитаны на то, чтобы встретить отклик у академической аудитории: «Империи будущего будут империями, построенными на интеллекте». Эта формула звучала, безусловно, поэтически, но точный смысл ее, возможно, ускользнул от многих собравшихся в Мемориальном зале Гарвардского университета.

В заключение речи Черчилль вдохновенно провозгласил, что «в этот важнейший, захватывающий, судьбоносный период человеческой истории» военное испытание было доблестно, с открытым забралом, встречено «поколением, которое не поддастся террору и которое не поработить никакими зверствами». В самом конце своего возвышенного выступления он обратился к американским слушателям с призывом присоединиться к нему «на арене истории».

Не будучи ни в какой мере сомневающимся в себе интровертом, Черчилль прекрасно осознавал свое место на этой самой исторической арене, на самом переднем ее плане, тем не менее нуждался время от времени в подтверждении и подкреплении своей роли. Несколько важнейших американских газет (в том числе New York Times, Washington Post, New York Herald Tribune и Boston Globe) напечатали полный текст речи, и он попросил составить для него «в виде таблицы подробный анализ реакции всех важнейших американских газет на мою Гарвардскую речь с указанием, кто высказался за и кто против». Такой подробный отчет был составлен и разослан для ознакомления во все ведомства британского правительства. Насколько сам Черчилль следил за тем, ознакомились ли его лондонские коллеги с его гарвардской речью и реакцией на нее? Надиктованный им 17 сентября, уже после возвращения из Америки, меморандум содержит конкретные указания, свидетельствующие о его страстном желании как можно скорее распространить этот документ. Под названием «Документ военного кабинета номер № 398» он был широко разослан уже 20 сентября. Черчиллю всегда было важно то, что он писал и говорил, кто об этом был информирован, и как это воспринималось людьми. Но такое поспешное распространение текста речи и реакции на нее – свидетельство не только тщеславия премьер-министра, но и его страстного желания подчеркнуть особую общественную значимость этого события. С учетом того, что происходило с момента его отъезда из Даунинг-стрит в начале августа, характерно, что такой подробный отчет столь явственно занимал его внимание.

Тем более важным представляется, что человеком, назначенным ответственным за сбор и интерпретацию освещения