Читать книгу - "Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль"

пишет: «…с возрастом люди могут становиться тщеславными, раздражительными, эгоистичными. Или же мудрыми, благодушными, отзывчивыми и восприимчивыми к миру. Черчиллю досталась хорошая старость». Его зрелости свойственно уважительное отношение и к друзьям, и к врагам, так что «даже в его вызывающем трепет гневе к врагам нет злобы маленького человека, а есть рыцарство славного воина».

Выраженное Липпманом восхищение Черчиллем отражало широко тогда распространенное в Америке отношение. За пределами Вашингтона Черчилль сумел добиться к себе уважения такого уровня, которого редко, а то и никогда не удостаивался никакой иностранец. Дошло до того, что во время этого пребывания Черчилля в США поздним летом 1943 года, как писала газета Chicago Tribune, Ричард Лайонс, политик-республиканец из штата Иллинойс, выступил с предложением – пусть и неконституционным – которое позволило бы Рузвельту не выдвигаться на четвертый президентский срок на выборах 1944 года. Лайонс рекомендовал обеим партиям – и республиканцам, и демократам – выдвинуть Черчилля в качестве своего кандидата на выборах. С Черчиллем в Белом доме, на сей раз в роли президента, «Америке не придется опасаться будущего», заявил он. При всей несерьезности этого предложения оно отражало подлинное, даже лишенное партийных пристрастий отношение американцев. Дэвид Бринкли, начавший журналистскую карьеру как репортер агентства United Press International в 1940-е годы, а в 1950–1960-е широко известный как соведущий ежедневной программы Huntley-Brinkley Report на телеканале NBC, в своих мемуарах «Вашингтон идет на войну» писал, что «в читательских письмах в газеты стало очень часто появляться мнение о том, что британцы настолько любят Рузвельта, а американцы Черчилля, что союзники могут обменяться лидерами, и все будут счастливы, а возможно, станут даже счастливее».

Во время этого визита Черчилль уделял четвертой власти больше внимания, чем во время предыдущих. 4 сентября у него был обед с несколькими широко известными в мире вашингтонской прессы журналистами: Липпманом, редактором и издателем Washington Post Юджином Мейером, и сэром Уилмотом Льюисом из лондонской Times. На следующий день на обеде в Белом доме он познакомился с еще одним лидером американской журналистики – Хелен Рид, вице-президентом New York Herald Tribune, флагманской газеты Липпмана. Рид разделяла мнение Рузвельта о том, что политика Британии в Индии была пережитком колониализма и нуждалась в изменении. Черчилль, однако, настаивал на необходимости сохранения британского правления. После обеда во время беседы на Южном портике Белого дома зашла речь о независимости Индии. Не дав Рид пуститься в критику британской политики, Черчилль опередил ее, поставив, как рассказывал очевидец, перед ней вопрос: «Говорим ли мы о темнокожих индийцах в Индии, которые пугающе быстро размножаются при британском правлении? Или же мы говорим о краснокожих индейцах Америки, практически, насколько я понимаю, вымерших?» По другой версии, тот же саркастически риторический вопрос Черчилль сформулировал более красноречиво: «Мадам, о каких индийцах вы говорите? Вы, быть может, имеете в виду вторую по численности нацию мира, успешно растущую и процветающую под британским правлением, или же вы имеете в виду несчастных индейцев Северо-Американского континента, практически вымерших при вашей администрации?»

Первая версия основана на «воспоминаниях» Чарльза Томпсона, впоследствии пересказанных Мэри (Черчилль) Соумс в ее мемуарах «Рассказ дочери». И Томпсон, и Мэри Черчилль принимали участие в обеде, после которого вместе с другими гостями они вышли на Южный портик. Оба слышали разговор. Вторая цитата – пример (один из многих) того, как слова Черчилля со временем приукрашиваются для достижения более яркого эффекта.

Куда бы Черчилль ни отправлялся в роли премьер-министра, от него исходил поток – точнее сказать, лавина – посланий чиновникам британского правительства, лидерам стран Содружества, публичным деятелям стран-союзников и другим. Белый дом в этом смысле ничем не отличался от Даунинг-стрит, загородной резиденции премьер-министра Чекерс, или чего бы то ни было еще. Общий объем сочиненных и отправленных им текстов ошеломляет, в некоторых случаях он посылал своим сотрудникам сообщения с просьбой развить идеи, которые он использовал в официальных или публичных выступлениях.

5 сентября от отправил своему давнему другу Яну Смэтсу, фельдмаршалу британской армии и премьер-министру Южной Африки, подробную телеграмму с грифом «Вам лично», в которой излагал свое видение некоторых аспектов войны. Шестой пункт этого послания со временем обрел куда большую значимость: «Я полагаю, что Россия станет крупнейшей мировой державой после этой войны, избавившей ее от двух главных военных соперников – Японии и Германии, которые в течение нашей жизни нанесли ей тяжелые поражения. Надеюсь, однако, что “братский союз” между Британским Содружеством и Соединенными Штатами, подкрепленный нашей морской и воздушной мощью, позволит нам сохранять хорошие отношения и дружеское равновесие с Россией по меньшей мере на время восстановления». Перспектива послевоенной мощи России – за «железным занавесом» – станет предметом постоянной тревоги в последующие годы, но сосредоточенность на «братском союзе» Соединенного Королевства и Соединенных Штатов как оплота свободы стала главным тезисом его выступления на следующий день после отправленной Смэтсу телеграммы.

В ходе двух своих предыдущих визитов в Белый дом Черчилль выступил со значимыми речами – в обоих случаях перед совместными заседаниями двух палат американского Конгресса. 6 сентября 1943 года, в день празднования в Америке Дня труда, перед ним встала ораторская задача иного рода. Рузвельт воспользовался связями в своей альма-матер, Гарвардском университете, и убедил университет присудить британскому лидеру почетную докторскую степень. Речь Черчилля в Кембридже, под Бостоном, стала центральным моментом его двухнедельного пребывания в Америке после конференции «Квадрант» и транслировалась по радио на всю страну. Газеты анонсировали ее накануне, хотя из соображений безопасности подробности не разглашались. Газета Washington Post в воскресном выпуске сообщила только, что речь будет «политически значимой и будет произнесена в месте, о котором будет объявлено позже». Дух секретности сопровождал весь визит премьер-министра в Америку.

Как это стало уже традицией при сочинении им своих речей во время войны, Черчилль дождался последнего момента, чтобы завершить начатую им еще в Белом доме работу над текстом. Его врач лорд Моран отмечал «раздражительность» своего подопечного во время поездки на поезде из Вашингтона и добавил: «По каким-то причинам, понять которые я пока не могу, к своей речи в Гарварде он отнесся очень серьезно». Элизабет Нел вспоминает, что вместе с коллегой они «работали в ту ночь до половины пятого утра, печатая под диктовку текст речи». Учитывая ту серьезность, с которой Черчилль подошел к подготовке речи, Моран был удивлен тем, как почетный гость оделся на официальную церемонию. «На нем был черный сюртук и галстук-бабочка, – заметил Моран. – Но Уинстон не был бы Уинстоном, если бы остался в таком строго традиционном костюме. Под роскошной алой мантией на нем были довольно неуместные в этих обстоятельствах