Читать книгу - "Род человеческий. Солидарность с нечеловеческим народом - Тимоти Мортон"

В невозможности цинического разума есть нечто весьма клаустрофобное. Беспокоясь о нашем месте в грязи, как выражается Купер, мы оказались загнанными в угол, связанными, в ловушке. Экологическое сознание клаустрофобно. Вы обнаруживаете, что вас окружают, пронизывают, составляют существа, которые вами не являются. И вы феноменологически прилеплены к Земле. Скажем, мы действительно летим на другую планету. Нам нужно будет воссоздать земную биосферу, возможно, с нуля – у нас будет та же проблема, что и здесь на Земле, только в увеличенном масштабе.

Экоклаустрофобия означает, что мы можем быть более циничными, чем цинический разум. Подумайте о другом предложении: все тактики лицемерны. Это должно подразумевать, что данное предложение также лицемерно. В этическом и политическом экологическом пазле всегда чего-то не хватает, и это значит, что не может быть никакой политической формы высшего уровня для управления всем. Как выбраться из ловушки, в которой предполагаемые стратегии выхода только делают ее еще сильнее? Выход, похоже, находится «внутри» пространства ловушки, или, если пользоваться языком «Интерстеллара», в другом измерении, которое находится прямо здесь, но пока недоступно для нас, трехмерных существ.

Логика соседа или незнакомца – это логика симбиотического реального, а не логика друга и врага. Суверенность, исключение и решение не способны учитывать симбиотическое реальное, потому что они основаны на логике исключения. Логика незнакомца подразумевает, что целое, то есть биосфера, субцендентно: оно изорвано и иззубрено, в нем есть недостающие куски, оно меньше суммы своих частей. В таком случае возможно, что нет никакой тотальности для управления всем и что, если коммунизм означает только это, мы не можем мыслить коммунизм без метафизических универсализмов, касающихся человека. Если, однако, можно представить множество коммунизмов, тогда мы сможем включить нелюде́й в коммунистическую мысль. Взаимозависимость (основной факт экологии) означает, что одна форма жизни всегда исключается из группы: забота о кроликах ведет к отсутствию заботы о хищниках, которые охотятся на кроликов. Коммунизмы могут быть только случайными, хрупкими и игривыми. Попытка снова воскресить бога осевого времени – еще раз с чувством! – это проблема, о которой так красноречиво говорил Фейербах.

Хрупкие, «анархистские» (уничижительный термин) коммунизмы, которые нужны, чтобы включить нелюде́й, требуют мысли, связанной с менее очевидными источниками: не только с Кропоткиным, но и Штирнером. На определенном уровне со-бытие – это не просто взаимодействие «индивидов», а странноватая петля, в которой я не совсем совпадаю с самим собой: первая форма сосуществования уничижительно объявляется нарциссической. В каком-то сильном смысле я не то же самое, что и «мой» опыт. Опыт как таковой тоже представляет собой нечто вроде нечеловеческого существа.

Штирнер и Кропоткин? Конечно. Несмотря на свои сознательные претензии на максимальную эффективность, мы видим тот же парадокс (цель – счастье, результат – страдание), иллюстрируемый нынешним состоянием Месопотамии, неолиберальным капитализмом. Неолиберальная бюрократия, абсолютно неэффективные самоанализ и установка на «результат» во имя «совершенства» и «эффективности», полностью аналогичны сталинской и маоистской тактикам контроля, а вероломство, с которым эти упражнения администрируются и выполняются всеми участниками, безусловно, является лишь современным воплощением патриархального бога осевого времени с его самочинными, исходящими от Сверх-Я, «злыми», невозможными и непостижимыми заповедями.

Само-вымещение – это самый характерный жест антропоцентризма, как мы можем видеть в риторике одержимости сингулярностью в Кремниевой долине, ожидающей того славного дня, когда искусственный интеллект окончательно превзойдет человека. Это, как они любят говорить, позволит людям раскрыть все возможности своего сострадания благодаря миллиардам крошечных, мощных вычислительных устройств, выступающих своего рода протезами. Они не станут сострадать прямо сейчас, чтобы не выглядеть глупо. Или они заморозят себя в ожидании светлого будущего, где их планы и ум будут оценены по достоинству, а сами они будут признаны гениями. Такие желания явно экологически разрушительны сами по себе (подумайте, сколько энергии потребуется для криоконсервации, не говоря уже о том, сколько ископаемых необходимо для крошечных компьютеров размером с эритроцит). Человеческое – это именно та сила, которая демонстрирует себя как трансчеловеческое.

Радикал – что? «Индивидуализм» – неверное слово – Штирнера предлагает мощную корректировку. «Государственные социалисты любят утверждать, что сегодня мы живем в эпоху индивидуализма; на самом же деле индивидуальность никогда не ценилась так низко, как сегодня»[135]. Багинский имеет в виду, что невозможно быть уникальным, что индивидуализм – это режим травмированного выживания. Далее нам нужно приложить эту мысль к человечеству как таковому, которую Штирнер начинает так: «Человечество видит только себя, заботится только о человечестве, знает только одно дело – свое собственное»[136]. Штирнер показывает путь к соединению отсеченных способностей человечества. По логике, такое воссоединение может в конечном итоге указывать только на воссоединение с отсеченным нечеловеческим. Штирнер подразумевает это, не поддаваясь соблазну наполнить понятие самости позитивным содержанием: «я творческое ничто, то, из которого я сам, как творец, все создам»[137]. Может показаться парадоксальным, что Штирнера можно использовать для перезагрузки симбиотического реального в социальном, психическом пространстве и пространстве мысли. Рассмотрим, однако, его находчивый ответ Фейербаху, который очень полезен и для нас:

Противопоставим вкратце теологическую точку зрения Фейербаха и наше возражение на нее. «Сущность человека – высшая сущность; высшая же сущность, хотя и называется в религии Богом и рассматривается как вещественное существо, в действительности же это только истинная сущность человека. Поворотный пункт всемирной истории заключается, следовательно, в том, что отныне для человека должен представляться Богом не Бог, а человек».

Мы отвечаем на это следующее: «Высшее существо, конечно, сущность человека, но именно потому, что это его сущность, а не он сам, то совершенно безразлично, видим ли мы эту сущность вне человека и созерцаем ее как „Бога“ или же находим в нем и называем „сущностью человека“ или „человеком“. Я – ни Бог, ни „человек“, ни высшее существо, ни моя сущность, и поэтому, по сути, все равно, считаю ли я, что сущность во мне или вне меня»[138].

Если это индивидуализм, то это преследуемый, субцендентный индивидуализм, призрачный и мерцающий: X-индивидуализм. Я не совпадаю со своей «сущностью», с человечеством. Или нам остается эксплозивно-холистическая теистическая альтернатива: «Всякая высшая сущность, например истина, человечество и так далее, – сущность, стоящая над нами»[139].

Нам не нужно отказываться от идеи мыслить на уровне, позволяющем мыслить о видах. Вместо этого нам нужно отвергнуть теистическую версию, которую я вынужден визуализировать с помощью пиара крупных корпораций. Отвергая ее, нам не следует полностью игнорировать идею видов и прятаться в своем корреляционистском бункере человеческих архитекторов, – «пчелам вход запрещен». Понимание того, что мы – части человечества, является первым шагом к коммунизму,