Читать книгу - "Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд"

class="p1">Пока машина быстро ехала по свежеуложенному асфальту, я успел в уме перебрать всё, за что меня могли взять. При желании можно было накопать немало, одни американские контакты чего стоили… Ну и плюс моя военная комиссия, споры с Ворошиловым, Коминтерн и, самое главное, Испания и Троцкий. Неужели Судоплатов или Берзин меня сдали?

К моему удивлению, мы свернули не на Охотный ряд, к зданию ЦК, а на Моховую, в Кремль. Под удивленными взглядами охранников меня проводили к кабинету Кирова. В приёмной меня уже ждали Агранов и незнакомец в форме военюриста с петлицами с мечами и щитом.

Не задерживаясь, мы прошли в кабинет. Сергей Миронович поднял глаза от бумаг, чопорно мне кивнул.

— Садись. Заключение привёз?

Я отдал портфель с материалами поездки в Минский УР. Он пробежал первые страницы, дошёл до выводов и положил документ поверх остальных бумаг.

— Ладно, с этим эпизодом разберёмся отдельно. Сейчас разговор о тебе.

Незнакомец в форме военюриста представился:

— Старший следователь для особо важных дел Алексей Николаевич Коробов.

Фамилия мне ничего не сказала, лицо тоже. Лет сорока, худой, с ровно подстриженными усами и руками человека, который больше пишет, чем держит оружие. Он не пытался выглядеть суровым. Положил перед собой два карандаша, перелистал блокнот и стал ждать.

— После истории с Родосом, — пояснил Киров, — твоё дело будет вести не НКВД, а непосредственно Военная прокуратура.

Я перевел взгляд на Якова Сауловича.

— Тогда почему он здесь?

— Просто материалы собирал мой аппарат, — ответил тот. — Ваше недовольство этим обстоятельством мне известно.

— Это не «недовольство». За последние недели я дважды доказал, что ваши люди сначала составляли схему преступления, а потом выбивали под неё показания. Теперь в этой схеме оказался я.

— Леонид Ильич! Вы же сами доказали виновность группы Тухачевского и Якира!

— Это ничего не меняет.

Киров оборвал нас прежде, чем старый спор успел перерасти в новый скандал.

— Именно поэтому товарищ Коробов будет проверять и их материалы, и твои объяснения. По порядку.

Первая папка касалась окружения Гамарника. Самоубийство начальника дало следствию повод обыскать его кабинет, изъять бумаги и за ночь допросить ближайших людей. В показаниях Александра Булина моя фамилия появилась несколько раз.

По словам Булина, Гамарник называл меня своим человеком в Центральном Комитете, рассчитывал через меня провести перестройку армии и полагал, что я не позволю Ворошилову расправиться с молодыми командирами. Другой сотрудник Политуправления слышал, будто после первых успехов комиссии я намерен добиваться смены части высшего руководства РККА. Один из командиров сообщил, что военные связывали со мной надежду получить поддержку в ЦК.

— Где мои слова? — спросил я.

Коробов ответил вместо Агранова:

— Пока их нет. Есть слова Гамарника, переданные несколькими людьми, и ваши действия, которые с этими словами совпадают.

Агранов раскрыл папку на закладке.

— Вы добивались прекращения выпуска БТ-5. Свернули дальнейшие работы по И-16. Предлагали лишить кавалерию шашек. Продвигали своих людей: Рыбалко, Жукова и Конева. Создали при себе группу командиров якобы для пересмотра тактики. А сегодня вернулись из округа Уборевича с заключением, снимающим обвинение в военной диверсии.

Внутри всё сжалось от холодной ярости, но внешне я постарался остаться спокойным. С такой иезуитской логикой под расстрельную статью можно было подвести любое действие.

— Обвинение снимают документы, а не я. И в заключении оставлена служебная вина командования округа. Там всё понятно расписано.

— По отдельности каждому решению можно найти объяснение, — спокойно произнёс он. — Следствие обязано проверить их совокупность.

— Один человек может ошибиться, — добавил Коробов. — Трое, не связанные друг с другом, уже образуют некую закономерность.

— Если всем троим задали один вопрос одними словами, закономерность образуют не ответы, а следователь.

— Ладно, Леонид, с этим мы разберемся, — глухо произнес Киров. — Ты мне вот что объясни!

И передал мне вторую папку. На обложке значилось имя Бориса Захаровича Шумяцкого.

Как оказалось, нашего главного киношника тоже взяли за жабры. И, в числе прочего, он дал на редкость интересные показания. Оказывается, в новогоднюю ночь три года назад, отмечавшуюся на даче Бориса Захаровича, я говорил, что Сталин не понимает современной техники, старые руководители мешают стране и власть должна перейти к молодым специалистам. Присутствующих будто бы прощупывали: кто поддержит перемены, когда настанет время.

Я не сразу вспомнил саму дачу, а уж детали застольного трёпа стёрлись из памяти окончательно. С тех пор случилось столько событий, что та поездка казалась другой эпохой. Разговор о плёнке, проявителях, закупке оборудования и производстве киноаппаратуры не казался событием, которое стоило запоминать.

— Сталина я там не обсуждал, — ровным тоном заявил я, просчитывая варианты.

— Шумяцкий утверждает обратное, — заметил Агранов.

— Тогда вызывайте его на очную ставку.

— Вызовем, — пообещал Коробов. — Уже вызвали.

Затем появилась третья папка. В ней лежали копии справок по пражской операции: предприятия, фамилии посредников, переводы денег, встречи людей Судоплатова и Коминтерна. Я сам видел большую часть этих бумаг в комиссии Кирова.

— Это уже проверяется, — сказал я. — Пражское досье прошло через аппарат Канариса. Есть основания считать, что часть материалов фальсифицирована в интересах третьей стороны.

— Есть основания проверять такую возможность, — поправил Агранов. — Не больше. А вот то, что можно считать установленным фактом: в пражских материалах фигурирует ваше имя.

От этих слов по спине пополз ледяной холодок. Значит, ведомство Канариса решило сыграть на опережение и аккуратно скормило Лубянке мою фамилию. Изящный ход.

— И что там сказано?

— Что вы через Уборевича примыкаете к заговору, подготавливаете молодое крыло военных для участия в общем деле.

— Вы знали об этом? — переспросил я у Кирова.

— Со вчерашнего вечера.

— А о материалах Шумяцкого?

— С сегодняшнего утра.

— Разве не понятно, что это бред?

Яков Саулович выдержал мой взгляд.

— Вы требовали проверять всё независимо от должностей. Вот я и проверяю.

— Тогда начните с даты, когда моя фамилия появилась в каждом деле. И с того, кто её назвал первым: свидетель или следователь.

— Это будет установлено, — сказал Коробов.

Похоже, Коробов действительно собирался устанавливать факты. Тем он и был опасен: видел перед собой несколько настоящих поступков и считал их соединение нормальной следственной работой.

Агранов потребовал заключить меня под стражу немедленно. Я располагал связями в армии и Коминтерне, знал зарубежные каналы, мог предупредить свидетелей и уничтожить документы. После поездки в