Читать книгу - "Отражение - Александр Науменко"

с серверной стойкой, кондиционером и пучками кабелей. Савченко вывел изображение на монитор. Картинка тоже оказалась зеркальной, как будто запись велась через зеркало, и это затрудняло восприятие, мозг спотыкался на каждой детали.

— Я перемотал к двадцати двум часам, — сказал Олег. — Камера кормовой палубы.

Он нажал воспроизведение.

На экране появилась кормовая палуба, та самая, где сейчас лежали тела. Только залитая не дневным, а вечерним светом, мягким, медовым, с длинными тенями от мебели. Пятеро молодых людей. Живые.

Парень в белых шортах, Кирилл Вагнер, разливал шампанское, и пена лилась через край бокалов на стол. Он смеялся, запрокинув голову, и что-то говорил, но звук шёл с помехами, искажённый, как через плохой динамик.

— Звук в противофазе, — пояснил Савченко. — Я пытаюсь исправить программно, но пока не получается. Впрочем, пропущу через нейронку…

Второй парень, Штерн-младший, сидел на борту, болтая ногой, и курил сигару. Дым лениво поднимался в неподвижный вечерний воздух. Девушки расположились вокруг. Одна в шезлонге, две на диванчике у борта. Все три уже без верхних частей купальников, загорелые, лоснящиеся от масла для загара. Одна из них подняла бокал и сказала что-то, от чего все засмеялись. Другая встала, покачиваясь на каблуках, и начала танцевать под музыку, которую я не мог расслышать. Третья снимала всё это на телефон, тот самый, что валялся потом на полу с разбитым экраном. Обычный вечер. Молодёжь на яхте. Деньги, алкоголь, веселье. Ничего необычного. Тайм-код показывал 22:27.

— Перемотай к половине одиннадцатого, — попросил я.

Савченко прокрутил запись. 22:29. Девушка перестала танцевать и плюхнулась на диван. Штерн-младший тушил сигару в пепельнице. Вагнер наливал себе виски.

22:31. Вагнер, с бокалом в руке, повернулся к борту. Замер. Бокал остановился на полпути ко рту. Он произнёс что-то, и на этот раз я разобрал, несмотря на искажения, одно слово. Оно прозвучало как «искажение» или «отражение», точно определить не удавалось.

Штерн-младший подошёл к нему. Посмотрел туда же, за борт, в сторону моря. Его плечи напряглись, и он отступил на полшага.

22:32. Все пятеро стояли у борта, глядя в одну точку. Девушка, та, что снимала на телефон, опустила руку, и аппарат выпал из её пальцев. Он ударился о палубу, но она даже не посмотрела вниз. Все пятеро смотрели на что-то за бортом, и на их лицах, освещённых светом яхты, проступало выражение, которое я не мог прочитать. Не страх, не удивление. Что-то другое. Узнавание.

22:32:47. Запись оборвалась. Экран погас. Не чернота, не помехи. Просто исчез сигнал, как будто камера перестала существовать.

— Другие камеры? — спросил я.

— Проверил. Все записи обрываются в один и тот же момент. 22:32:47.

Я стоял в тесном техническом отсеке, и гул кондиционера казался мне голосом самой яхты, ровным, бессмысленным, нечеловеческим.

Судмедэксперты прибыли к часу дня. Катер с криминалистической бригадой причалил к яхте, и люди в белых комбинезонах поднялись на борт. Я наблюдал за ними, стоя в стороне, и ждал.

Через полчаса ко мне подошёл старший эксперт, мужчина по фамилии Рябцев, которого я знал по двум предыдущим делам. Немногословный, аккуратный.

— Андрей Степанович.

— Слушаю.

— Причина смерти пока неясна. Видимых повреждений нет. Ни ран, ни ушибов, ни следов борьбы. Выражение лиц фиксирую как гримасу выраженного болевого синдрома. Полную картину дам после вскрытия.

— Когда?

— Тела заберём сейчас. Результаты к вечеру, если не будет очереди в морге.

— Не будет, — сказал я.

Тела увезли. Я ещё раз обошёл яхту от носа до кормы, записывая наблюдения в блокнот. Всё зеркально. Абсолютно всё. Замки на дверях открываются в другую сторону. Резьба на болтах идёт влево, а не вправо. Текст на этикетках бутылок зеркальный. Даже штрих-коды на продуктах в холодильнике не считывались сканером, потому что тоже оказались отражены.

Я позвонил Прохорчуку.

— Обнаружены тела пяти человек на кормовой палубе. Три женщины, двое мужчин. Предположительно, пассажиры яхты. Видимых причин смерти нет. Тела направлены на экспертизу.

— Так они мёртвые? — изменился голос полковника.

— Да.

— Все пятеро?

— Да, Игорь Семёнович. Все пятеро.

Пауза. Я слышал, как он дышит, тяжело и ровно, как человек, который пытается удержать контроль.

— Придётся сообщать плохие новости Вагнеру и Штерну. Что с яхтой? Ты говорил про аномалии.

Я коротко изложил. Зеркальность, часы, записи камер.

— Андрей Степанович, — понизил голос Прохорчук, — ты уверен, что тебе не показалось? Может, это какая-то… дизайнерская штука? Мода такая?

— Резьба болтов идёт в обратную сторону, Игорь Семёнович. Это не мода. Это физически другой объект.

Ещё пауза.

— Хорошо. Что тебе нужно?

Я помолчал, взвешивая. То, что я собирался сказать, выглядело бы безумием в любом другом контексте. Но я стоял на палубе яхты, где каждый болт и каждая буква существовала зеркально, и безумие уже стало рабочей гипотезой.

— Мне нужен кто-нибудь из Кабинета.

Тишина в трубке сделалась абсолютной.

— Из какого кабинета? — наконец спросил начальник, хотя прекрасно понял, из какого.

— Из того самого. Из подвального. Пятый отдел, Москва.

Пятый отдел. Официально он назывался как-то длинно и бюрократически, что-то про «анализ нестандартных ситуаций и аномальных факторов». Неофициально все называли его Кабинетом. Две комнаты в подвале московского здания, несколько сотрудников, бюджет, о котором никто не знал точных цифр. Я сталкивался с ними дважды за всю карьеру, и оба раза на закрытых совещаниях. Люди оттуда выглядели, как обычные чиновники.

— Ты понимаешь, что это за запрос? — зазвучал хрипло голос Прохорчука.

— Понимаю.

— Мне придётся звонить заместителю директора. Лично.

— Я знаю.

— Хорошо. Я перезвоню.

Он перезвонил через сорок минут.

— Вылетает. К вечеру будет на месте. Некий Аркадий Иванович Лапшин. И, Андрей Степанович… — Да?

— Что бы ты ни увидел и ни услышал от этого человека, помни, что рапорт пишу я. И мне нужны формулировки, которые можно предъявить генералу, не вызвав у него инфаркт.

— Постараюсь.

Результаты вскрытия пришли раньше, чем прилетел Лапшин. Рябцев позвонил в шестнадцать двадцать, и голос его, обычно монотонный, как метроном, звучал так, будто человек на том конце провода сидит