Читать книгу - "Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935 - Василий Элинархович Молодяков"

аккредитацию, но не представлявшие никакую власть. За Литвиновым же стояла сила, которая контролировала немалую часть бывшей Российской империи и намеревалась распространять свою власть и дальше. Совсем не считаться с ней было нельзя.

Максим Литвинов

Для дипломата Литвинов был фигурой, мягко говоря, необычной, имея за спиной бурный опыт профессионального революционера с «эксами» (то есть попросту ограблениями), перестрелками, судами, тюрьмами и побегами из тюрем. Соратники и друзья называли его героем, недруги — уголовником, как, впрочем, и многих других дипломатов и государственных мужей новой России. При этом Литвинов около десяти лет прожил в Англии — буржуазной жизнью служащего издательской фирмы «Уильямс анд Норгейт» — и женился на Айви Лоу, дочери английского журналиста, которая, даже будучи женой советского министра, сохраняла британское подданство. Литвинов неплохо знал Европу, но предпочитал континенту Туманный Альбион и питал антипатию к немцам.

Его первым дипломатическим успехом стало заключение в том же Копенгагене советско-английского соглашения об обмене военнопленными и интернированными. В годы Первой мировой войны Англия и Россия друг с другом не воевали, но страны Антанты уже с начала 1919 года взяли под строгое наблюдение все лагеря русских военнопленных в Германии и распавшейся Австро-Венгрии, желая использовать их для борьбы против большевиков. На территории Советской России оказалось много пленных немцев и австрийцев, но были и подданные союзников. В конце 1919 года советские представители отправились в Европу для ведения переговоров о дальнейшей судьбе сотен тысяч этих людей. Даже те правительства, которые не признавали «рабоче-крестьянскую Россию» и не желали иметь с ней никакого дела, не могли отказаться от контактов с ее эмиссарами по вопросу, взывавшему к милосердию и гуманизму.

Читавшие мою книгу «Россия и Германия: дух Рапалло», которая вышла в этой же серии, знают, как зимой 1919/20 года в Берлине переговоры Виктора Коппа и Густава Хильгера о взаимном учреждении комиссий по делам пленных и интернированных стали первым шагом к восстановлению дипломатических отношений между двумя странами. Уже в июле 1920 года главы комиссий Копп и Хильгер получили статус, близкий к дипломатическому: право на шифропереписку, отправку и получение почты с курьерами и даже на выполнение консульских функций. Предполагалось, что в этом направлении будет развиваться и деятельность Литвинова в Копенгагене.

Итальянское правительство, которое возглавлял 51-летний экономист-либерал Франческо Нитти, было более всего озабочено внутренними неурядицами в стране. Во внешней политике оно ориентировалось на «старших сестер» по Антанте — Англию и Францию, союзнические отношения между которыми заметно испортились после окончания войны. Италия стремилась не проявлять инициативу, но и не отставать от других, о чем — насмешливо по форме, но верно по содержанию — сказал большевистский нарком по иностранным делам Георгий Васильевич Чичерин, выступая 17 июня 1920 года на заседании Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК):

«Италия стушевывается за единым коллективом Антанты, которая является нашим постоянным и последовательным врагом. Можно сказать, что вся политика Италии сводится к словам „Италия тоже“: Италия тоже великая держава, Италия тоже является членом Антанты. Итальянские господствующие классы не хотят, чтобы их признали чем-то низшим, отдельным от руководящих империалистических правительств главных империалистических стран. И вот Италия во что бы то ни стало хочет вести ту политику, которую ведет Антанта в целом. Пусть итальянский народ голодает без хлеба, который он может получить из России. Главное, чтобы Италия „тоже“ была членом Антанты, чтобы она „тоже“ заседала в Верховном совете (Антанты. — В. М.), чтобы она „тоже“ якобы вершила судьбы всех стран, в то время как на самом деле она только на поводу у руководящих держав мира».

Начинать контакты с большевиками первыми итальянские дипломаты не хотели, но охотно последовали примеру англичан. Двадцать седьмого апреля 1920 года Литвинов и итальянский посол в Дании Манфреди Гравина «во взаимном желании действовать с наибольшей доброжелательностью по отношению к гражданам другой стороны» заключили соглашение об обмене пленных и интернированных гражданских лиц, а фактически — о возвращении русских пленных из Италии. Оба правительства, выступавшие на равных, обязались «доставить в возможно лучших условиях» всех подданных другой страны, которые изъявят желание вернуться на родину и не осуждены в стране пребывания за тяжкие преступления. В качестве места обмена пленными была выбрана Одесса, куда должны были прийти итальянские корабли, — собственного флота на Черном море у Советской России практически не было, а Крым еще контролировался белой армией. Соглашение было составлено по образцу того, которое Литвинов заключил с Англией и некоторыми другими странами.

Русских в Италии было много больше, чем итальянцев в России, поэтому Гравина поднял вопрос «о возможности того, чтобы советское правительство уступило Италии некоторое количество зерна в качестве компенсации за большую разницу в числе лиц, подлежащих обмену, а также для того, чтобы в известной мере возместить Италии значительные издержки, которые она будет нести либо за саму перевозку пленных, либо вследствие того, что ценный тоннаж в течение некоторого времени будет отвлечен от обычных торговых линий, которые имеют жизненно важное значение для страны… Что касается тоннажа, то, поскольку речь идет приблизительно о 5 тыс. русских, которых следует перевезти, количество погружаемого для обратного рейса зерна должно исчисляться в 15–20 тыс. тонн. Что касается срока, то он обусловлен статьей 7 соглашения об обмене наших пленных (в двухмесячный срок после подписания. — В. М.), и можно рассчитывать, что ваши пленные смогут быть на Черном море в течение первой половины июня месяца».

Для Италии русский хлеб имел огромное значение, поскольку перед Первой мировой войной Россия обеспечивала до 40 % ее потребности в этом важнейшем продукте. После войны Италии приходилось импортировать зерно из США и Аргентины по более высоким ценам, на что непосредственно влияла стоимость перевозки: корабли из Америки шли около месяца, а из Николаева или Одессы около десяти дней, значит рейсы можно было совершать чаще. Москва охотно согласилась на компенсацию, видя в этом возможность завязать с Италией торговые отношения, не дожидаясь признания де-факто. Литвинов в принципе принял предложение Гравины, но воздержался от заключения конкретного соглашения, ссылаясь на то, что «на юге России все еще продолжаются военные операции и существует необходимость проведения военных приготовлений для отражения агрессии Польши на западе».

Поставки оказались более скромными, чем просили итальянцы, но в августе того же 1920 года они получили первые 4 тыс. тонн зерна. «Посланный в Италию хлеб произвел на Западе сильное впечатление, — сообщал 19 сентября Чичерин в Политбюро ЦК большевистской партии, высший орган реального управления страной. — Наши враги кричат, что хлеб оказался гнилой, но это легко