Читать книгу - "Царь. Книга 3 - Никита Хорошев"

что ногти впились в ладони. Он не просто попал в сотню. Он стал частью чего-то большего, чего Русь ещё не видела. Острием копья, которое государь держит в своей руке.

Вечером, когда сотня размещалась в выделенных им особых, просторных избах, расположенных прямо в Кремле, Отрепьев подошёл к Гавриле. Ветеран долго, молча смотрел на юношу, пережёвывая во рту травинку.

— Ну что, щенок, — прохрипел сотник, сплёвывая под ноги. — Вскочили мы с тобой на государеву телегу. Да токмо помни: с телеги сей соскочить нельзя. С неё токмо вперёд ногами выносят. Оттяг ты делать научился, спору нет. Но здесь не по чурбакам рубить придётся. Готов ли кровь пускать по первому слову, не разбирая чинов?

Гаврила посмотрел в холодные, бездушные глаза Отрепьева. В его собственном взгляде не было ни капли юношеской мягкости.

— Моя сабля, сотник, уже не моя, — тихо ответил Корсаков, касаясь большим пальцем костяного шибатка. — Она государева. А чью кровь ей пить — мне без печали.

Отрепьев криво усмехнулся, хлопнул Гаврилу по плечу так, что у того клацнули зубы, и пошёл прочь. Первая Государева сотня особого назначения начала своё существование. Псы были спущены с цепи, и теперь лишь ждали команды «фас».

Глава 19

Суровый, пронизывающий до самых костей ветер гнал над свинцовыми водами Студёного моря низкие, рваные тучи. Белёсые гребни волн с глухим, мерным рокотом разбивались о гранитные валуны Соловецкого острова, окатывая берег ледяной солёной пылью. Июнь здесь, на краю обитаемого света, мало походил на летний месяц. Природа словно застыла в вечном, суровом ожидании зимы, лишь неохотно позволяя скудной зелени пробиться сквозь мхи и лишайники.

Среди разбросанных по берегу почерневших от влаги брёвен трудилась артель трудников и послушников монастыря. Они вытаскивали на сушу тяжёлые, просмолённые стволы сосен, привезённые с материка. В центре артели, впрягшись в толстую пеньковую верёвку, тянул волокушу высокий, широкоплечий мужчина. На нём была надета грубая, засаленная холщовая рубаха, перехваченная старым ремнём, и худые порты, заправленные в стоптанные сапоги. Густая, широкая борода скрывала половину лица, а длинные волосы были перехвачены ремешком.

Никто из братии и простых поморов, рубивших здесь лодьи и карбасы, не знал его настоящего имени. Для них он был просто Феодором, молчаливым, двужильным мужиком, появившимся на островах прошлой осенью. Мужиком, который не чурался самой грязной работы, будь то чистка выгребных ям, варка едкого корабельного вара или таскание камней для новых монастырских стен.

Лишь настоятель обители, проницательный старец, догадывался, что под личиной бродяги скрывается человек знатного рода — уж больно характерное строение имело его тело, слишком правильна и чиста его речь, когда он изредка открывал рот, и слишком осмысленным, властным был его взгляд.

Но настоятель вопросов не задавал. Соловки испокон веков служили надёжным прибежищем для тех, кто искал спасения от мирской суеты или от государева гнева.

Фёдор Степанович Колычёв — а именно так звали этого оборванного человека с мозолистыми, сбитыми в кровь руками — тянул лямку, чувствуя, как грубая верёвка врезается в плечо. Физическая боль приносила ему странное, горькое облегчение. Она заглушала другую боль — ту, что грызла его душу долгими полярными ночами. Память, от которой он бежал на этот стылый остров, всё равно настигала его, стоило лишь сомкнуть веки.

Он был наследником одного из древнейших и знатнейших боярских родов Москвы. Колычёвы вели свою линию от легендарного Андрея Кобылы, их предки проливали кровь за Калитичей, стояли у самого престола, вершили судьбы державы. Фёдор родился в тысяча пятьсот седьмом году, и с раннего детства его готовили к великому поприщу. Отец, Степан Иванович, вложил в сына всю строгость и честь старого московского боярства.

Мальчик не только в совершенстве овладел саблей, луком и копьём, как подобало сыну боярскому, но и получил блестящее книжное образование. Он читал греческих философов, знал наизусть Священное Писание, разбирался в тонкостях византийского права и дворцового этикета. При дворе великого князя Василия Ивановича юному Колычёву прочили блестящую будущность. Он был замечен государем, пожалован в спальники, его ждало место в Боярской думе и высшие воеводские чины.

Но смерть великого князя в тысяча пятьсот тридцать третьем году обрушила этот выверенный, понятный мир в пучину кровавого хаоса.

На престол взошёл малолетний Иван, а реальную власть хищно захватила его мать, Елена Глинская, и её надменный фаворит, князь Иван Фёдорович Овчина-Телепнев-Оболенский. Фёдор Колычёв с содроганием вспоминал те дни. Воздух в Кремле пропитался ядом подозрительности и страха. Старую, столбовую знать, преданно служившую почившему государю, начали безжалостно оттеснять от кормила власти. «Литовская партия» Глинских расчищала себе путь топором и темницами.

Гроза грянула в тысяча пятьсот тридцать седьмом году. Князь Андрей Иванович Старицкий, родной брат покойного государя, не выдержав притеснений и опасаясь за свою жизнь, бежал в Новгород, попытавшись поднять знамя мятежа против узурпаторов. Род Колычёвых, связанный со Старицкими давними узами дружбы и родства, оказался втянут в эту гибельную воронку. Фёдор, будучи человеком чести, не мог отвернуться от тех, кого считал правыми.

Мятеж провалился. Князь Андрей, поверив лживым клятвам Овчины-Телепнева о безопасности, сложил оружие, и тотчас был закован в железа и брошен в каменный мешок, где вскоре принял мученическую смерть. А на сторонников Старицкого обрушилась вся тяжесть регентского гнева.

Фёдор закрыл глаза, налегая на верёвку. Перед его мысленным взором вновь всплыла площадь, залитая кровью. Палачи Елены Глинской работали не покладая рук. Вздёргивали на дыбу, рубили головы, сажали на кол. Многие родичи Фёдора были схвачены, биты кнутом на торгу, брошены в подземелья или казнены. За самим Фёдором тоже пришли.

Спасло его лишь чудо да верность старого слуги, вовремя предупредившего о приближающейся страже. В ту страшную, ненастную осеннюю ночь тридцать седьмого года молодой и знатный боярин Фёдор Колычёв навсегда покинул свои роскошные палаты. Он сбросил соболью шубу, облачился в рваный армяк смерда, вымазал лицо сажей и, притворившись нищим странником, выскользнул за городские заставы.

Его путь лежал на север. Туда, куда не дотягивалась длинная и кровавая рука московских временщиков. Он шёл пешком, прячась от людских глаз, питаясь кореньями и подаянием. Месил грязь вологодских трактов, замерзал в карельских лесах, переправлялся через бурные реки на утлых лодчонках. Душа его, истерзанная предательством и жестокостью мира, жаждала лишь одного — тишины и покаяния. Он разуверился в мирской власти, проклял боярские интриги и решил посвятить остаток дней служению Господу.

Так он и оказался здесь, на Соловках. Суровая, беспощадная природа Севера приняла его. Здесь не было места лукавству. Здесь человек стоял лицом к лицу с бушующим морем, ледяным ветром и собственной совестью. За долгие зимние месяцы, проведённые в тяжёлом труде, руки Фёдора покрылись каменными мозолями,