Читать книгу - "Царь. Книга 3 - Никита Хорошев"

Отныне же Ссудный приказ станет ссужать их серебром, — чеканя слова, произнёс я. — Под процент малый, куда боле милостивый, нежели монастырский. Сами понесут они к нам свои закладные грамоты. Захочет ли Шуйский саблю в алмазах — милости просим, бери серебро, а деревеньку оставь в залог. Замыслит ли Бельский свадьбу сыграть на зависть всем — ссудим щедро, под роспись пашен.

Я остановился напротив Сыркова и опёрся руками о край стола, нависая над ним.

— Они сами, доброй волей, принесут мне на блюдечке ключи от своих вотчин. И когда придёт час… когда кто из них умыслит крамолу, вздумает рать собрать супротив воли моей — не надобно мне будет слать полки на осаду его крепостей. Не придётся мне крови лить. Я лишь пошлю к тебе гонца, Фёдор. И ты закроешь ему все книги в Ссудном приказе. Ты обратишь к взысканию все его долги. Заберёшь за них его земли в казну.

Купец перестал дышать. Он смотрел на меня, и в его глазах явственно читался священный ужас перед той бездной власти, которую я только что разверз перед ним.

— Боярин без серебра, без земли, без возможности саблю нанять — суть мужик злой да бородатый, — закончил я ледяным шёпотом. — Бумага сия, Фёдор, ошейником на выях их станет. Шёлковым, неприметным, а всё ж крепче укладного.

В палате воцарилась глухая, звенящая тишина, прерываемая лишь сухим треском воска в светильниках. Сырков медленно вытер проступивший на лбу холодный пот. Он осознал, что я собирался сделать. Я создавал не просто банк. Я ковал оружие массового экономического поражения.

— Воля твоя воистину страшна, государь, — хрипло выдохнул новгородец. — Ни единый меч не разит столь верно, яко глад. Аще свяжеши их долгами с казною… и помыслить не дерзнут о бунте, ибо бунт сей отымёт у них всё до последнего зипуна.

— То-то и есть. В самую суть зришь, — я вернулся в кресло. — Посему делу сему потребен ум изворотливый, купеческий, да хватка медвежья. Обустрой Ссудный приказ яко крепость. Чтоб своды каменные, а двери железные. Писцов же найми самых смышлёных, не из дворянских, а из посадских, что копейку беречь умеют.

Я взял перо, обмакнул его в чернила и придвинул к себе кусок бурой пеньковой бумаги. Быстрыми, чёткими движениями я набросал на нём форму документа. Обозначил места для суммы прописью и цифрами, оставил место для имени подателя, для подписи дьяка и главное — для оттиска особой, сложной печати, которую будет невозможно подделать в обычной кузне.

Размашисто расписавшись внизу, я перевернул лист и протянул его Сыркову.

— Зри. Се первый казённый рубль Руси. Храни его, Фёдор, яко зеницу ока. И помни: могущества отныне в руках твоих боле, нежели у иного воеводы с десятитысячным войском. Так оправдай же доверие моё.

Сырков принял бурую, пахнущую рыбьим клеем бумагу так бережно, словно это была хрустальная чаша. Его мозолистые пальцы дрожали. Он не просто понял правила новой игры. Он осознал, что только что стал вторым по могуществу человеком в этом диком, кипящем кровью государстве.

— Не посрамлю, государь-батюшка, — глухо, с истовой искренностью произнёс купец, склоняясь в глубоком, уже не формальном, а осознанном поклоне. — Кровеносными жилами державы твоей станут рубли сии.

Сырков ушёл, унося с собой черновик финансовой революции. Я остался один в полумраке покоев. Взглянув на оставшуюся стопку серой бумаги, я позволил себе усмехнуться. Бояре точили сабли и мерили родословные книги, не ведая, что их судьба уже решена не на поле боя, а здесь, за этим дубовым столом, куском пенькового картона и несколькими каплями чернил. Механизм был запущен, и остановить его они уже не смогут. Ибо в новой реальности миром будет править не тот, у кого древнее герб, а тот, кто печатает деньги.

Да, с церковниками вопрос предстояло дожать, и как можно скорее. Эта мысль пришла сама собой, как естественное продолжение предыдущей. Власть мирская и власть духовная — две головы одного орла, и обе должны смотреть в одну сторону. В мою сторону. Владыки в своих шитых золотом ризах, с их мягкими, холёными руками и холодными, оценивающими взглядами, слишком долго считали себя отдельным, неподсудным государством в государстве. Они молились о спасении души, но при этом владели землями, что могли бы прокормить целые уезды, и копили в монастырских подвалах сокровища, достаточные для снаряжения не одного похода.

Их обители, разбросанные по всей стране, были не просто домами молитвы, а настоящими крепостями с толстыми стенами, высокими башнями и обширными складскими подземельями. Идеальные опорные пункты. Готовые арсеналы и провиантские базы для тех новых полков, что я собирался ставить под ружьё. Мне нужны были не столько их золотые оклады и серебряные чаши, сколько их амбары, под завязку набитые зерном, их стада, их запасы солонины и сушёной рыбы. Я собирался создать армию, которая не грабит собственный народ, чтобы прокормиться, а снабжается централизованно, из казённых хранилищ. И эти монастырские стены подходили для такой цели как нельзя лучше.

Вся эта мощь, вся эта веками отлаженная хозяйственная машина не могла оставаться в руках людей, чья верность принадлежала не столько престолу, сколько собственному уставу и эфемерному покровителю. Всё это было нужно мне, нужно державе. Позарез нужно, как говорят в народе — кровь из носу. Вот только в моём новом порядке вещей кровь эта потечёт не из казны и не из жил моих подданных. Церковь веками жирела, пухла от подношений и тучнела на дарственных землях. Что ж, пришло время для целительного кровопускания. И кровь эта будет их.

Глава 18

Дом, доставшийся Корсаковым от беглого немецкого мастера, казался Гавриле не иначе как чудом из сказок. После трёх лет мытарств, сырых клетей, промерзающих насквозь углов и вечного запаха навоза, просторные, сухие комнаты, пахнущие смолой и сушёными травами, дурманили голову. Немцу-литейцу строили на совесть: полы были пригнаны так плотно, что не дуло по ногам, а печь, выложенная гладкими расписными изразцами, держала тепло ровно и долго, не выедая глаза едким дымом, как это водилось в курных мужицких избах.

Пелагея, всё ещё не веря свалившемуся на них счастью, то и дело принималась плакать, оглаживая ладонями чистые скоблёные столы, а младшие с визгом носились по горницам, словно выпущенные из тесной корзины щенки. Гаврила же лишь сурово хмурился, пряча за этой показной строгостью тугой ком, подступивший к горлу. Он понимал: за эти изразцы, за сытую похлёбку и за саму жизнь своей семьи ему предстоит платить. Платить той единственной монетой, которая во все века ценилась государями превыше золота — собственной кровью.

Оставив домашних