Читать книгу - "Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту - Франсуа Жульен"

Вот пружина пустого и полного, движения и покоя,

Исток инь и ян, твердого и податливого.

Плывущее и восходящее – прозрачная чистота ян.

Тонущее и нисходящее – смешение инь.

Толчком, сообщением, сплочением и распадением

Образуются ветер и дождь, иней и снег,

Череда несчетных существ и союз-слияние гор и рек.

Даже осадок вина, даже зола очага —

Всё содержит урок.[116]

Таково действовавшее со времен древнего «Канона перемен» («И-цзин») и вплоть до проникновения в Китай европейских идей базовое учение эрудитов: всё во Вселенной берет начало в общем веянии-энергии, которое, следуя внутренне присущей двум его образующим принципам, инь и ян, регуляции (ли), порождает все проявления существования в свойственном им порядке, как беспредельное многообразие существ, включая человека, так и их связь и сплочение в лоне пейзажа. С одной стороны, веяние-энергия в непрестанном развитии уплотняется, сгущается (под действием инь) и, мутнея, становясь видимым, формирует начальные существа, которые, уточняет комментатор (Чжу Си), «порождают людей и вещи». А с другой стороны (но в корреляции), разрежаясь, проясняясь, проветриваясь (под действием ян), то же веяние-энергия сообщает всё существующее посредством своей живительной пустоты, расковывая его. Таков «дух» или, скорее, – поскольку речь идет о двух нерасторжимых модусах одной реальности (ци), – таково измерение духа, свое как для человека, так и для пейзажа.

Когда китайский художник обращается к начальному существу горы, он должен быть внимателен именно к этой энергетической пульсации, порождающей конфигурации рельефа: веяние-энергия носится, не останавливаясь, как по силовым линиям пейзажа, которые выявляет геомант, так и по энергетическим цепям, которые иглотерапевт находит в человеческом теле (они и называются одинаково: ци-мо). Следуя своим чередованиям – вздымаясь и опадая, предаваясь порыву и успокаиваясь, – гора проявляет великое дыхание мира, а художник, общающийся с нею через свое телесное дыхание, перенимает дыхание мира пульсацией своей кисти: чередуя пустое и полное, картина дышит. Ясную формулу того, что – нет, не образует сущность, а дает рождение состоятельности и сообщает пейзажу динамику, – можно найти у Цзин Хао (Т.Х.Л., c. 251): формы пронизаны внутри себя общим веянием-энергией; «образ-явление» «гор-вод» надо понимать как «взаимное порождение» – порождение энергетических напряжений, идущих сквозь формы и их оживляющих (Т.Х.Л., с. 256).

Скала, облако: даже между ними, между плотностью скалы и воздушной легкостью облака нет различия двух материальностей, а есть лишь различие степеней сгущения. «Облака рождаются из ложбин, укрытых горами: поэтому скалы зовутся корнями туч». Когда летом близ горных вершин вырастают скопления облаков причудливой формы, это они «рождаются от скал»: «…над влажным утесом взлетает легкая дымка; сгущаясь, пары образует, а те, накопившись, дают рождение облакам» (Тан Дай, Х.Ц., с. 249). Стало быть, если скалу называют «корнем облака», это не риторический оборот и даже не поэтический образ, а выражение осмоса, что сообщает все существа меж собой течением живого дыхания и связывает их изнутри. То, что мы выше называли духовным отзвуком (ци-юнь), как раз и есть отзвук, внутренне присущий этому веянию-энергии: воспаряя над многообразием форм и разворачивая их изнутри, он выявляет их ясное-невидимое измерение и открывает их безразличным недрам ци.

Напротив, что характеризует объект в европейской мысли, что составляет основу его возможности, коль скоро он конструируется восприятием через преодоление неизмеримого обилия чувственной достоверности? То, что он обладает «свойствами» – разного рода определенностями, которые принадлежат ему в качестве своих (Eigenschaft) и под которыми может быть открыта служащая им общим Здесь, или средой, простая, идентичная себе универсальность «суб»-станции[117] или «вещности». В нашей философии от Декарта до Гегеля эти свойства дают объекту, будь то кусочек воска или крупица соли, «коллективное» определение чистой материи и полагают по ту сторону множественного Единое сущности[118]. В своей устремленности к универсальному они, будучи одновременно чувственными определенностями и определенностями мысли, образуют фундамент, на котором в классическую эпоху выстроилась физика, радикально отделив изучение свойств тел от области морального и психологического. Res extensa / res cogitans[119]: имеются укорененные онтологией отдельно друг от друга материя и дух, и это облегчает образование рефлектирующего «субъекта», который, однако, оказывается загнан в себя и непоправимо отрезан, вернее – отключен – от мира, какими бы усилиями он затем ни пытался восстановить с ним близость. Китай не довел это разделение до конца, и как раз поэтому там не получила развития физическая наука. Не пользуясь различением физического и морального, китайские теоретики мыслили горы и воды, составляющие пейзаж, не через свойства, а через «достоинства» или «способности-емкости» (понятие дэl), силой которых, так же как и в человеке, развертывается и регулируется веяние-энергия. Можно было бы счесть эту концепцию донаучным состоянием мысли, не достигшим своего Века Просвещения (как и поспешили решить первые западные миссионеры), если бы она не обнаруживала собственных эффектов, которые как раз и освещают китайские теоретики живописи: в самом деле, понимая одухотворение вещей иначе, нежели как простую метафорическую проекцию чисто поэтическими средствами (у нас поэтическое субъективно компенсирует строгую материальность физики, тогда как китайский дискурс проникновения в естественное остается единым, без расхождения поэзии и физики), эта концепция оплодотворила искусство пейзажа.

Шитао, рассуждая об этих «достоинствах» или «способностях» пейзажа, завершает свой трактат главой, для нас едва ли не герметичной, – настолько она запутывает и переиначивает то принципиальное различие, сквозь призму которого мы привыкли смотреть на мир, тем самым становящийся для нас очевидным. Если не напрячь теоретическое воображение, дабы приспособиться к этому тексту, он не скажет нам ничего, – и, кстати, Рикманс почти его не комментирует, хотя по объему он превосходит все прочие главы книги. Художник, пишет Шитао, открывая нам иную очевидность, с которой до встречи с Европой не расставался Китай, берет на себя множество миссий и обязательств: «отучать от мрака» размывкой туши, «придавать жизненность» движением кисти, «порождать [существа]» пейзажем и т. д. Подобным образом и Небо как великий природный процесс доверяет «миссии» и «обязательства» (то же понятие жэньm) горе. Этих миссий множество: гора должна «достичь своего начального существа» через «расположение», «преподнести-показать свою одушевленность» через «измерение духа», она должна «фантастически превращаться» благодаря способности к «трансформации» и т. д. Кроме того, гора обладает достоинством «человечности», отучающим от мрака, чувством «ритуала», в силу которого утесы становятся строем и взаимно приветствуют друг друга, и т. д. В свою очередь воде свойственны способности «распространяться бесконечно» благодаря своей добродетельности, «держаться внизу» благодаря чувству справедливости, чередовать приливы и отливы благодаря даосской уравновешенности, врываться брызгами в воздух благодаря смелости, умерять водовороты совершенной горизонтальностью, также