Читать книгу - "Злато Светозара - Аисс Виал"

далече подастся! — выкрутилась Лагода подбирая слово, что заменит её сорвавшееся: «в Тор…».

— Дурак! На ТЕБЯ да МУЖНЮЮ позарился! Когда Яринка ему токмо и чета! Ты знаешь, Яринку я выгнала с земель Ненаглядовских и Доброградовских, — не удержалась и всхлипнула Веселинка. Ведь вместе они росли, все печали да радости делили доныне.

— В сердцах ты Весёла рассерчала, знает она сие, не раз еще к ногам твоим бросится. Вот увидишь! Как в Доброград воротишься, она ужо и там, меж дворов бродит. А я зла не держу, сама во всем виновата… А любовь она такая… Жаль Ярину!

— Какая? — донемалась несведущая в делах сердечных Веселина.

— Такая… слепая, — вздохнула Лагода и вдруг, усмехнувшись, добавила: — Помнишь, как на ярмарке в Доброграде Дарьян за ней ходил, как телок? А она на него и не глядела! Всё в облака смотрела, в которых Тихона рисовала. А Дарьян, бедный, даже с кузнецом поссорился, чтоб для неё колечко серебряное выменять. Ну да ничего, авось опонится Ярина, о Дарьяне вспомнит, если в себя придёт.

— Дай-то Бог! — перекрестилась Веселина. — Стало быть, верно я разглядела, ведомо тебе о ней, о любови, раз так складно о ней баешь. Покорил-таки твое сердце Гордей Милоралович?

— Весёла! — смущаясь, кинулась в объятья сестры Лагода. — Страшно! Что будет?

— А у самой глаза сияют, будто смарагд! А то и будет! Счастье разделишь с Гордеем Милорадовичем на двоих! Радость поселиться в сей чертог, придет день, и детскими голосами наполнится он. Ты только боле не дури! Нрав умерь! Как и должно жене, уступай, мирись первою…

Еще долго Весёла поучала старшую сестру, будто знала жизнь замужнюю. Да Лагода и не слушала её, лицом сияла, а перед глазами всё своего мужа видела. Радушного, задорного, милостивого, заботливого… Она так размечталась, что Веселина дважды позвала её по имени, прежде чем Лагода очнулась и переспросила: «Что? А? Да, наверное…» — хотя и не слышала ни слова.

Вызволила сестер из комнаты Веселы трапеза вечерняя в парадном чертоге, где люд весь дворовой сего дня и отужинал, чествуя возвращение князя скромно, но задушевно, поелику первую чарку всем пришлось поднять за здравие старшего Милорадовича.

Опосля трапезы девицы отвели Лагоду в господскую опочивальню и по приказу князя помогли ей приготовиться ко сну. Лагода, слушаясь советов сестры, нрав не выказывала, как оставили её одну, косу послушно расплела и стала ждать мужа, утопая в белоснежных простынях. Лишь сердце было не в ладу с ней — гулко билось, будто хотело выскочить из груди и встретить Гордея раньше, чем он войдёт в дверь.

Долго Лагода прислушивалась к быстро смолкающему шуму чертогов, металась, куталась в одеяло от легкой приятной зноби, дотоль не ведомой ей, но лишь за полночь различила она шаги князя у дверей опачивальни. Лагода замерла, невольно сомкнула веки, прикрыв перепуганные глаза.

Дверь не скрипнула, но все же слабый звук издала, возвестив о прибытии хозяина.

Не спеша Гордей прошел к своему резному ночному столику, на коем покоились свечи, бесшумно затушил их поочереди, оставив лишь один огарок.

Казалось, Лагода мирно спала: волосы по подушке, рука под ланитой.

Однако, когда Гордей окончил снимать с себя одежку, заметил, как ресницы Лагоды вдруг задрожали. Улыбка коснулась уголков его губ. Не спит! Ждала…

Примостившись под одно одеяло с Лагодой, Гордей открыто стал разглядывать её лицо. «Выдаст себя? Или все так же будет робеть спесивица?»

Выдержкой Лагода обладала не абы какой, и все же она подвела её в миг, когда стоило Гордею коснуться пряди её волос у виска, веки Лады вдруг широко распахнулись. Гордей снова улыбнулся.

— Прости. Не успел пожелать тебе доброй ночи, — он склонился, как ей сначало показалось, к её устам, но близ них он остановился и лишь вдохнул аромат её волос, — ромашка и мята пьянят и дурманят! — Гордей с нежностью коснулся устами её лба. — Если бы ты знала, сколько раз я корил себя за данное слово тебе у реки: «… коль обряду быть — боле не прикоснусь, если сама сего не возжелаешь!» — князь разочаровано перекатился на спину, доказывая, что слово так и держит, и добавил: — В твоих глазах все еще страх, я буду ждать иного блеска в них.

Услышав вздох Лагоды, как Гордею казалось, вздох облегчения, он снова повернулся к ней лицом и скорее по-отечески заключил ее в объятия.

Да перепутал он, то был вздох разочарования да вздох от обиды на саму себя, некогда спесивицу.

«Отчего же я не смела? Ведь сама виновата! Кашу заварила, мне и расхлебывать! Как признаться, что мил да люб ты, Гордеюшка?..»

Еще долго вопрошала без слов Лагодка, да князя благодатный сон сморил. Измотала его родня непутёвая.

Лагода лежала, прислушиваясь к его дыханию, и внутри неё бушевала целая буря. Она так хотела повернуться и сказать ему всё — что боится, что ждала, что уже не хочет быть вольной, а хочет быть его. Но язык не поворачивался. Тогда она, собрав всю свою смелость, которая всегда была при ней в избытке в спорах и перепалках, но так легко исчезала в минуты нежности, медленно, робко положила свою руку ему на грудь, чтобы чувствовать его биение сердце.

Не просыпаясь, он притянул её чуть ближе, и Лагода не сопротивлялась. Напротив — она сама придвинулась к нему, уткнулась носом в его плечо и, уже почти проваливаясь в сон, прошептала:

— Милый…

Гордей, словно услышал слова Лады, и крепче прижал её к себе.

А в окно уже заглядывал новый рассвет, и первые лучи солнца золотили их сплетённые тени на белоснежных простынях.

Так был встречен новый рассвет в Ненаглядово…

Глава 26 Заблудшие души

Глава 26 Заблудшие души

Как ни биться, а от смерти не отбиться.

Пословица

Воле Рюриковича — обвенчаться Огнеславу Спасовскому с Властелиной Доброградовой, не суждено было сбыться. Две седмицы бился со смертью старший князь Милорадович, да и сию битву, крайнюю, проиграл, так ни разу и не придя в себя.

Не удостоился князь усопший неугомонного плача люда спасовского, ибо почитали его, как положено своего наместника, но не любили. Одна Вышенега дала волю слезам, искренне оплакивая своего первенца. Да брат Гордей — слезы не проронил, да мрачен был, яко грозовая туча.

Лишь Оляна все еще не могла принять потерю отца. Знала она о молве, что отец супругу, мать