Читать книгу - "Вера Ермолаева - Антонина Заинчковская"

узнала ее через Марусю. После Марусиной гибели я обвиняла во всём слишком исключительную ее судьбу, полагая, что следовало, может быть, ее направить по обычным путям, но сейчас думаю, что Марусю было бы не уместить в обычные пути, как и саму В[еру] М[ихайловну]

У нас В[ера] М[ихайловна] бывала редко. Она как бы отняла у нас Марусю. Помню, что мы в семье даже обсуждали Сезанновский поступок: он не пошел на похороны матери, чтобы пойти на этюд. С этим я не могла никогда согласиться, помнится, и отец тоже, но в этом была вся В[ера] М[ихайловна] и вся тогдашняя Маруся. Страстные до фанатизма, они сделали искусство своей религией, подчинили ему всё.

Мне пришлось быть у В[еры] М[ихайловны] один-единственный раз, и я использовала этот визит (уж не помню, зачем меня послали), чтобы показать ей свои два эскиза картин (я тогда училась в художественном техникуме). Комната В[еры] М[ихайловны] была большая, квадратная, с высоким потолком. На стене висела большая картина Ле-Дантю, привлекая внимание. Я была только в одной комнате В[еры] М[ихайловны]. Рядом жила Дуняша, но я там не была.

У В[еры] М[ихайловны] на всех столах, на стульях и на диване лежали эскизы, этюды, краски. Мебель была красного дерева, массивная, и опять же, если не ошибаюсь, на всём лежали различной формы куски бумаги с начатыми набросками.

В[ера] М[ихайловна] сказала мне, что если человек не отдает себя целиком искусству, что лучше ему бросить живопись, и всякий, кто может бросить искусство, должен бросить его поскорей. В[ера] М[ихайловна] говорила о том, что в искусстве всё контраст. Взяла бумагу и нарисовала контраст. В каждой картине один контраст, и ни один размер не должен повторяться. Всегда чего-нибудь будет больше, скажем, неба или земли, если изображено поле под небом. В[ера] М[ихайловна] выбрала одну картинку из моих двух и сказала, что круговцы[572] (наши учителя в техникуме) любят белила во всё подмешивать, и наказала мне, чтобы я этого остерегалась.

Помню горящие черные глаза В[еры] М[ихайловны], ее обстановку и как, положив что-то твердое на колени, она сильной рукой набрасывала линии, объясняя мне законы и тайны священного мира живописного искусства, жрицей которого она была.

Вторая памятная встреча с В[ерой] М[ихайловной] была в Пудости, куда я одна, кажется, с отцом, приезжала их навестить. Помнится, Маруся приехала на вокзал встречать и сама правила лошадью, и мы ехали куда-то далеко на телеге. В комнате с крашеными полами стоял в углу на полу кактус, с вывороченными толстыми листьями, служивший натюрмортом. Снаружи были поля, и в них массивным утюгом врезался лес. Всё служило моделью. Мне кажется, что никто ни о чем не говорил. Все работали (писали).

В третий и последний раз В[ера] М[ихайловна] была у нас и показывала нам в столовой (в доме Публичной библиотеки, где мы жили) свои работы. Показывала она «Рейнеке-Лиса». Помню ее так: она стоит, опираясь на костыль, с горящими глазами, а родители мои склонились над столом и рассматривают рисунки.

То, что было дальше, – все знают. Когда за Марусей пришли, мама воскликнула: «Как… ребенка!.. Должно быть, вы ошиблись!.. Не может быть, чтобы вы пришли за девочкой!» Солдаты, поглядев на мандат, объявили, что она совершеннолетняя. Маруся совершенно спокойно оделась, собрала вещи и удивилась тому, что стали выстукивать стены, ища оружие. Вот так на двадцать третьем году жизни она мужественно разделила судьбу своей любимой учительницы Веры Михайловны Ермолаевой.

Частный архив, Санкт-Петербург. Машинопись, копия. Опубл.: Авангард, остановленный на бегу

99. Выступление В.В. Стерлигова[573]

18 мая 1972 г.

В воспоминаниях Т.Б. Казанской, которые должны быть здесь прочитаны, говорится о том, что Вера Михайловна, преподавая живопись, прежде всего, обращала внимание на контраст, но на контраст кубистический, как согласие противоречий. У самой Веры Михайловны чувство контраста было природным, органичным, в живописи она сталкивала такие противоречивости, которые, казалось, не могли существовать совместно, но они у нее соглашались жить вместе на плоскости, и в цвете, и в форме. Сейчас я приведу семь случаев контраста.

Первый случай: талант и бездарность. Они вечно во вражде, а посередке ни то, ни се – посредственность, которая примыкает, смотря по обстоятельствам или туда или сюда.

Второй случай: когда-то я говорил о веревочках. Напомню о них и сейчас. Веревочки, на которые вешают картины, прекрасны, когда на них не висит ни бездарность, ни посредственность, но их и не видно, когда на них висит прекрасное. Так и сейчас: прекрасное искусство Веры Михайловны Ермолаевой!

Третий случай: Как-то раз, в 20-е годы, мы спускались по лестнице из квартиры «Эндеров»[574], где бывали поэты, писатели, художники: Заболоцкий[575], Матюшин, Хармс [576] и многие другие. Вера Михайловна, опираясь на костыли, выходит последней, а я перед ней. Вдруг она мне говорит: «Посмотрите, посмотрите, как она шевелит усиками, чуф-чуф!» В маленькой нише у двери лежала щеточка для чистки матовых стекол; только и всего. Все прошли мимо нее и ее не заметили, а Вера Михайловна увидела, что щеточка совсем живая. После, через несколько лет я увидел эту щеточку в образе добрейшего старичка из книжки «Иван Иваныч Самовар» Хармса и сразу узнал ее. Вот как Вера Михайловна выносила из жизни в образы искусства незаметное для других.

Четвертый контраст из области иллюстраций, работы над книгой. Вот несколько вещей к Дон Кихоту[577]. Попробуйте иллюстрировать его. Должно быть, ничего не выйдет: Гюстав Доре запер все дороги, и трудно обойти его образ Дон Кихота. Но Вера Михайловна обошла. Она решила: Дон Кихот и Санчо Панса существуют вместе в тебе самом. Дон Кихот – одаренность, талант, и, если в тебе есть талант, ты обязательно будешь Дон Кихотом, а если в тебе осилит тебя же Санчо Панса, то ты обязательно будешь лопать лук и набивать им свое брюхо. У Петра Ивановича Соколова[578] тоже был найден такой Робинзон Крузо, которого в прежних иллюстрациях не было. Соколов понял контраст личности и цивилизации. Если вы попадете на необитаемый остров, то Вам ничего не останется делать, как только быть Робинзоном Крузо. И Вы неизбежно будете Человеком; но Вы попробуйте быть человеком в огромном цивилизованном мире, быть в нем Робинзоном Крузо.

Пятый контраст. Экспрессия, динамика – неподвижность. Вера Михайловна не могла двигаться, не позволял физический недуг. Может быть, отсутствие действующих ног как-то сказалось на необычайной энергии ее живописи. Динамика, экспрессивность ее искусства, быстрота живописно-пластических решений мгновенно разрешалась в удивительные, ни на кого не похожие