Читать книгу - "Россия и мировые проекты развития. Хроники Большой игры - Владимир Аркадьевич Литвиненко"

укрепрайонов, а в 1941 г. — еще девяти. Среди них такие крупные, как Ханко, Шяуляйский, Каунасский, Алитусский, Гродненский, Осовецкий, Замбровский, Брестский, Владимир-Волынский, Струмиловский, Рава-Русский, Перемышльский, Ковельский, Верхне-Прутский, Нижне-Прутский. Кроме того, велись подготовительные работы по созданию Дунайского, Одесского и Черновицкого УРов[305]. Но мы явно не успевали.

Следует заметить, что уже в ходе военных действий германским войскам не удалось прорвать ни один УР, который войска успели занять[306]. Но в условиях отсутствия единой системы это не сыграло практически никакой роли.

Историки часто задаются вопросом: почему Гитлер не напал на Англию, ограничившись бомбардировками и действиями на морских коммуникациях? С одной стороны, вся континентальная Европа была в полном распоряжении Гитлера и, нужно отдать ему должное, он довольно грамотно распорядился приобретенным имуществом. С другой стороны, Англия оставалась центром пусть во многом формального, но все же сопротивления. В Западной Европе оно не сыграло сколько-нибудь заметной роли, о чем недвусмысленно заявил на Нюрнбергском процессе бывший имперский министр вооружений и боеприпасов А. Шпеер[307], но в Восточной Европе сопротивление было. Возможно, многое прояснили бы документы, связанные с загадочным полетом Гесса в 1941 г., но Англия свято хранит свои тайны и военные архивы открывать не торопится.

Много позднее, после разгрома 6-й полевой армии вермахта в Сталинграде и пленения генерал-фельдмаршала Ф. Паулюса, из его допросов стало ясно: высадка на Британские острова никогда не планировалась[308]. Сам план «Морской лев» был необходим как стратегическая дезинформация. К тому же реальных шансов на успешную высадку на Британские острова у Германии не было. Паритет в авиации и подавляющее превосходство на море делало эту задачу невыполнимой в принципе. Кроме того, Германия испытывала серьезные внутренние трудности. Ее промышленность была на грани коллапса, стратегические запасы продовольствия таяли буквально на глазах. Да и британская разведка не дремала.

В 1963 г. в США была опубликована книга о деятельности во время Второй мировой войны английского разведывательного центра в Нью-Йорке, которым руководил миллионер-канадец Уильям Стефенсон, поддерживавший тесный контакт с Черчиллем. Автор книги, бывший сотрудник этого центра, пользовавшийся его документами, сообщает, что весной 1941 г. английский разведывательный центр вместе с американским Федеральным бюро расследований подсунул посольству Германии в Вашингтоне материал, который гласил: «Из в высшей степени надежного источника стало известно, что СССР намерен совершить… военную агрессию в тот момент, когда Германия предпримет какие-либо крупные военные операции». По мнению английских разведчиков, это был «дезинформационный материал стратегического значения»[309].

Таким образом, А. Гитлеру не оставалось ничего другого, как сосредоточить свои усилия на Востоке.

Итак, очередной этап Большой Игры был сыгран. И сыгран неплохо. Игрок делает следующий ход. Причем в данном случае речь идет вовсе не о Гитлере. С ним-то как раз было все ясно. С началом военных действий на Восточном фронте его игра в политическом плане была закончена, о чем более чем красноречиво свидетельствует радиообращение сэра Уинстона Черчилля 22 июня 1941 г., посвященное нападению Германии на Советский Союз.

На этой речи хотелось бы остановиться более подробно. Черчилль предлагал СССР помощь в войне против Германии. Это был очень сильный ход, сделанный весьма искушенным и опытным игроком. И очень опасным противником. В этом И. Сталин не сомневался ни одной секунды. Формальный союз против общего врага ничего не менял в глобальном противостоянии двух взаимоисключающих проектов развития. В своем радиообращении сэр Уинстон сказал: «Нацистскому режиму присущи худшие черты коммунизма. У него нет никаких устоев и принципов, кроме алчности и стремления к расовому господству. По своей жестокости и яростной агрессивности он превосходит все формы человеческой испорченности. За последние 25 лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое я сказал о нем. Но все это бледнеет перед развертывающимся сейчас зрелищем. Прошлое с его преступлениями, безумствами и трагедиями исчезает.

Я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые их отцы обрабатывали с незапамятных времен. Я вижу их охраняющими свои дома, где их матери и жены молятся — да, ибо бывают времена, когда молятся все, — о безопасности своих близких, о возвращении своего кормильца, своего защитника и опоры…» и т. д.[310]

Текст выступления говорит сам за себя. Казалось бы… но стоит обратить внимание на первую фразу. Она поистине гениальна. О ком говорит премьер-министр? Учитывая обстоятельства, в которых эти слова были произнесены перед миллионами радиослушателей, вполне понятно о ком — о фашизме. И то, что фашизму присущи лишь «худшие черты коммунизма», указывает на то, что Черчилль понимал фундаментальную разницу между двумя режимами[311]. Так это У. Черчилль! Мало ли что он там понимал. Само построение фразы позволяет развернуть ее смысл в любую сторону. Именно это и будет сделано, но позднее. И не сэром Уинстоном. Но и сам он тоже еще много чего скажет.

Обратим внимание на ряд событий и высказываний, предваривших историческое выступление британского премьера, а также последовавших сразу после него. Они весьма показательны.

Незадолго до начала войны Сталину была доложена стенограмма заседания американского правительства, из которой следовало: если войну «спровоцирует» Советский Союз, то США будут сохранять нейтралитет[312]. Молчание официального Лондона по поводу более чем загадочного полета Гесса давало дополнительную пищу для размышлений. Разведка неоднократно докладывала советскому вождю о стремлении правящих кругов Лондона сблизиться с Германией и одновременно столкнуть ее с СССР, чтобы отвести угрозу от Британской империи. Имеется в виду организованные по инициативе Лондона секретные переговоры между представителями британской правящей элиты сэром Горасом Вильсоном и др., с одной стороны, и представителем имперского Министерства по исполнению четырехлетнего плана Карлом Вольтатом — с другой, в августе 1939 г.[313]

Сталин также знал содержание телеграмм Криппса в МИД Англии после беседы с Вышинским 18 апреля 1941 г. Криппс писал: «…Наиболее сильным противовесом является страх, что мы можем заключить сепаратный мир при условии эвакуации немцами оккупированной ими территории в Западной Европе и предоставить Гитлеру свободу рук на Востоке. Я отдаю себе отчет, что это весьма деликатный вопрос для проработки по косвенным каналам. Тем не менее я считаю его самой ценной картой в весьма трудной игре, и, вероятно, некоторые средства для использования такой карты будут найдены. Советский талант в приобретении информации через нелегальные каналы хотя бы на этот раз может быть использован нами в свою пользу»[314].

Спровоцировать войну, то есть предпринять хоть что-нибудь в ответ на беспрецедентное сосредоточение германских войск у наших границ, Сталин не мог. Вернее, не имел