Читать книгу - "Род человеческий. Солидарность с нечеловеческим народом - Тимоти Мортон"

того как мы впускаем все больше и больше, мы выходим из обычного потребительского пространства. Вот так все просто. Или, по крайней мере, это так просто звучит, что уже неплохо для начала. Это оборотная сторона кантовской идеи, которая правит нашим миром: что мы находимся в петле с данными, или явлениями, или чем угодно еще. Оборотная сторона говорит о том, что это происходит в то же время, когда актуальная вещь в себе изымается из наших режимов доступа, независимо от того, воспринимают ли они или размышляют, облизывают, вколачивают или сворачивают…

Режимы доступа – это режимы удовольствия. Сферы доступа по необходимости ограничены изъятием объекта, и консюмеризм имеет для этого установленную форму – это множество этих, но не тех перформативных стилей. Должны быть режимы удовольствия, которые невозможно кооптировать, но можно обнаружить, только принимая потребительские режимы удовольствия, которые «говорят» что-то истинное, а именно что доступ образует петлю тем, к чему осуществляется доступ, – петлю, которую обычно называют желанием, а не потребностью.

Наряду с бинарностью активности и пассивности еще одна бинарность, с которой нам нужно разобраться, если мы хотим достичь солидарности с нелюдьми́, чтобы жить в соответствии с нашей сродностью, – это бинарность потребности/желания. Потребность всегда определяется по отношению к прошлому, как в восклицании: «Мне это было необходимо!». Или потребность может просто выражать очень сильное желание: «Мне так нужен секс прямо сейчас». Потребности – это желания, которые были актуализированы или абстрагированы каким-либо образом, чтобы стоять перед нами. Точно так же, как царство формы товара абстрагирует труд в однородное абстрактное рабочее время, так и некий вид царства абстрагирует желание в свою отчужденную форму, однородное абстрактное желание, иначе называемое потребностью. Потребность не действует в симбиотическом реальном. Например, в мозге нет выключателя для соли. Кто знает, сколько натрия потребуется каждой клетке для обеспечения своего химического обмена через натриевые и калиевые ионные каналы? «Вам нужно х количество соли», – искаженный способ сказать, что «количество x + n соли в долгосрочной перспективе нанесет вам вред, вызвав серьезный сбой в организме вроде инсульта». «Чтобы жить, вам нужно вещество А или В» – это циклическое высказывание, и оно выражает отчужденное желание сродни высказыванию «чтобы жить, нужно работать». На самом деле, вы живете, чтобы есть соль. Вы едите соль, пока не умрете.

К сожалению, прочно укоренившийся мем потребности против желания, который влияет и на марксистскую теорию («каждому по потребностям»), – артефакт агрологистического вычисления. Необходимо отказаться от понятия потребительной стоимости как потребности. История гласит, что сначала мы нуждались в вещах: мы знали, что мы хотели, и хотели, что мы знали, – это называлось «потребностью», и потребность была нам понятна. Затем произошло Грехопадение (или Удачное грехопадение), и мы вышли из Сада потребностей и вошли в Пустыню желаний, что было гибелью, потому что мы попали в петли, и то, в чем мы нуждались, больше не совпадало с тем, чего мы хотели; либо это было благом по той же причине, потому что тогда горизонты наших миров расширились. Теория сродности требует, чтобы мы отбросили иллюзию некой незапятнанной «правильной» потребности, которая обернулась желанием. Мы должны полностью пройти через желание, что в традиционных марксистских терминах означает преодолеть отчуждение товарной формы, а не пытаться вернуться к естественному состоянию, которое постулируется хронологически или логически предшествующим этому отчуждению. ООО предлагает этому очень элегантное объяснение. Оно связано с тем фактом, что то, кто мы есть, – это будущее, а то, как мы являемся, – прошлое. Отчуждено именно наше футуральное бытие, а не прошлое.

Режимы удовольствия, помимо консюмеризма, безусловно, будут встречаться в областях и краях, где люди и нелю́ди соприкасаются всевозможными способами, социальными, психическими, философскими и физическими. Это оттого, что консюмеризм масштабирован антропоцентрически; а когда вы становитесь действительно близки к вещи, она перестает быть антропоцентрически функциональной и, таким образом, перестает быть функциональной для консюмеризма. Революционный стон не в том, что консюмеризм приносит нам слишком много удовольствия, а в том, что консюмеризм – это недостаточное удовольствие; мы хотим большего.

Петлевая форма консюмеризма, подобно капитализму, который благополучно демистифицирует священных коров, уничтожает предрассудок, что мы способны оторваться от феноменологического стиля или, если на то пошло, симбиотического реального. Это равносильно утверждению, что чистый метаязык невозможен. Линия преемственности мысли от Кантора до Гёделя и Тьюринга показывает, что это действительно так. На это же указывает и простой логический анализ метаязыка как такового, концепция, разработанная Альфредом Тарским в начале XX века, разработанная таким образом, чтобы избежать нелепых, то есть циклических самореферентных или рекурсивных предложений вроде «Это предложение ложно». Можно создать правило, например: «„Это предложение ложно“ не является предложением». Но я могу создать вирус, который проберется в это правило и заразит его, например: «Это не предложение». Это превращает саму идею предложения, соответствующего правилу, в нечто противоречивое.

Желание действует точно так же, как «Это предложение ложно». То, что Шопенгауэр говорит о воле, – невозможно желать отказаться от желания, – это то, что мы говорим о пространстве потребительских возможностей.

Сильная корреляционистская потребительская идеология предполагает, что мы витаем над консюмеризмом, как покупатели в супермаркете, в ожидании выбора стиля, точно так же как, согласно Гоббсу и Руссо, ждали «первобытные» люди, а затем решили заключить общественный договор. Но как раз это и не может произойти. Романтическая потребительская духовность – это совсем не это, а соскальзывание к вещам (как во фразе «приступим к делу»), где ирония движется вниз, а не вверх. Высший режим доступа консюмеризма субцендентен. Поэтому я теперь перестану называть его «высшим» и назову его «основным ключевым знаком». Другие ключевые знаки могут проявляться в пространстве потребительских возможностей, но основной ключевой знак – это духовный консюмеризм опытов. Идея, что мы отчуждены, потому что витаем как призраки, не зная, чего мы хотим или почему мы этого хотим, абсолютно неверна. Это витание – благо!

Тот способ, которым консюмеризм продолжает кооптировать вещи, позволяет и открутить его обратно. Бесконечные попытки не распродать – это не выход. Но дело не в том, что нет ничего аутентичного, несмотря на консюмеризм. А в том, что нашему определению аутентичного больше не удается совпадать с самим собой, и в результате можно, например, парить над своей телесностью или держаться мертвой хваткой за свой стиль, хваткой, которая выражает трезвость, а не зависимость.

Восхищение

Сродность означает включение нелюде́й в наши социальные конструкции не потому, что так правильно, или потому, что нам нужно относиться к вещам снисходительно и делать их суррогатами людей с правами. И совсем не по причине, связанной с добром или злом, потому что это артефакт