Читать книгу - "Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава"

Клоповым – чиновником министерства финансов, общавшимся с князем Георгием Львовым. Сам хозяин дома, Капнист, был октябристом, членом Думы IV созыва и водил близкое знакомство с Родзянко. Очевидно, что Михаил поддерживал связь и со Львовым, и с Родзянко. Разговор за ужином вращался вокруг событий в городе. Доклад Матвеева о происходящем настолько взволновал великого князя, что тот решил не идти на концерт, а вместо этого отправился в квартиру Матвеева – писать письма, в том числе генералу Брусилову. Михаил остался у управляющего делами до полуночи, а потом вернулся в Гатчину вместе с женой и секретарем Николаем Джонсоном[505].

26 февраля Николай пошел на воскресную службу в сопровождении офицеров Ставки, среди которых был и Алексеев[506]. В церкви царь почувствовал невыносимую боль в груди – приступ продлился около четверти часа. Николай едва мог стоять, а его лоб покрылся испариной. Позже он написал супруге, что перестал чувствовать сердцебиение, но оно вернулось, стоило преклониться перед иконой Божьей Матери[507]. Когда служба кончилась, царь ненадолго отправился в штаб выслушать доклад Алексеева. Потом, около полудня, Николай по обыкновению устроил поздний воскресный завтрак, куда пригласил множество гостей, в том числе иностранных военных и их адъютантов. После устроили привычный «серкль»: все вышли в гостиную, встали вдоль стен, образовав круг, а царь время от времени подходил пообщаться с кем-нибудь из гостей. На первый взгляд это воскресенье ничем не отличалось от любого другого.

Над Могилевом разносился колокольный звон, а в Петрограде лилась кровь. Веря, что они выполняют приказ императора, власти применили силу против демонстрантов – по протестующим в центре города открыли огонь. Около 170–200 человек погибло – наступило второе «Кровавое воскресенье» за время правления Николая II[508].

Пока в Петрограде стреляли, Царское Село охватило оцепенение и тишина, на земле тонким слоем лежал свежевыпавший снег. Но в Александровском дворце царице хватало хлопот: она заботилась о заболевших дочерях, сыне и Анне Вырубовой, тоже подхватившей корь. Состояние детей становилось все более тревожным, ведь температура у них поднялась уже выше 39°. Особенно сильно мать волновал Алексей, у которого жар поднялся до 39,5°, а все тело покрылось сыпью. Татьяна не переставая кашляла, а у Ольги вся кожа была в огромных пятнах. Младшие дочери, Мария и Анастасия, помогали матери присматривать за больными. Пока Александра хлопотала над детьми и Анной, ей пришло письмо от Протопопова, заверявшего, что он арестовал вожаков движения и «завтра все будет спокойно»[509]. Окрыленная хорошими новостями, царица отправила Николаю письмо, в котором сообщила, что правительство приняло «строгие меры» и задержало предводителей недовольных. Потом она поделилась надеждой, что «завтра все будет хорошо». Александра предлагала ввести карточную систему, настаивая, что ситуация вовсе не похожа на Революцию 1905 года – людям просто нужен хлеб. Она рассказывала, как вместе с Марией ходила поставить свечку в семейную церковь, Знаменскую. Потом они навестили могилу Распутина, и Александра принесла оттуда кусочек дерева. «Он умер, чтобы спасти нас», – написала она[510].

Послав весточку Николаю, Александра, как была в облачении сестры милосердия, поспешила принять Николая Бурдюкова, редактора правой газеты «Гражданин». Он поделился с государыней крайне пессимистичным прогнозом о попытках правительства разрешить кризис. Журналист настойчиво убеждал ее взять детей и срочно уехать из Царского Села. Но эта информация противоречила той, которую Александра узнала от Протопопова, поэтому она спокойно ответила собеседнику, что ждет отчета от графа Павла Бенкендорфа, обер-гофмаршала императорского двора, и закончила встречу словами: «Я верю в русский народ. Верю в его здравый смысл. В его любовь и преданность государю. Все пройдет, и все будет хорошо»[511].

Тем временем офицеры Ставки и Николай получали от Протопопова и Хабалова оптимистичные доклады о ситуации в Петрограде. Министр внутренних дел докладывал, что с помощью оружия удалось разогнать толпы, собиравшиеся на Невском проспекте около городской Думы, на Лиговском проспекте и Знаменской площади. К пяти часам вечера Невский проспект опустел. Охранное отделение задержало лидеров подпольных революционных партий, а также тридцать человек, присутствовавших на встрече Центрального военно-промышленного комитета. Протопопов докладывал, что 4-я эвакуационная рота Павловского полка предприняла попытку мятежа, покинув казармы и ранив командира батальона Александра Экстена, но восстание подавили солдаты Преображенского полка, и рота вернулась в казармы. Свой отчет он закончил так: «Поступили сведения, что 27 февраля часть рабочих намеревается приступить к работе. В Москве спокойно»[512]. Хабалов сообщил: «Сегодня, 26 февраля, с утра в городе спокойно»[513].

Именно из-за Протопопова Николай и его свита так пассивно отреагировали на новости о беспорядках. Однако за хаосом в столице и некомпетентными представителями органов безопасности, а особенно за неумением Хабалова руководить, наблюдал генерал-майор Александр Спиридович, служивший начальником дворцовой императорской охраны, а потом – градоначальником Ялты. В то время Спиридович как раз был в Петрограде. Увидев, что творится в городе, он отправился в дом Воейкова в Царском Селе, чтобы по прямой линии позвонить дворцовому коменданту в Ставку. Охранявший дом жандарм знал Спиридовича, а потому впустил его. Генерал предупредил Воейкова о крайне опасной ситуации в Петрограде, а также сообщил, что Думу нужно распустить, а восстание подавить силой. Для этого, говорил генерал, царь должен срочно вернуться в столицу: «Нужно, чтобы хозяин был здесь. Будет хозяин здесь – все будут делать свое дело, как следует. Без хозяина будет плохо»[514]. Воейков не обратил особого внимания на мольбы Спиридовича, и Ставка продолжила существовать в блаженном неведении о надвигающейся буре. Пока в Петрограде лилась кровь и убивали протестующих, царь безмятежно играл в домино и гулял. В его дневнике не было ни слова о событиях в городе, а в письме к Александре он едва упомянул о них: «Я надеюсь, что Хабалов сумеет быстро остановить эти уличные беспорядки. Протопопов должен дать ему ясные и определенные инструкции. Только бы старый Голицын не потерял головы!»[515]

В день массовой стрельбы по демонстрантам Голицын созвал встречу Совета министров. Еще до того, как военные открыли огонь, представители правительства – Покровский и Риттих – обсудили с депутатами Думы создание нового правительства[516]. Но как только началась стрельба, атмосфера изменилась. Министры решили прекратить переговоры и приняли резолюцию о приостановке заседаний Думы с 27 февраля. Указ императора, который Голицын получил чуть ранее, был подписан 26 числом, и вечером его передали Родзянко[517]. Когда распускали Думу I и II созыва, правительство принимало меры, чтобы вокруг здания, где она заседает, не собирались демонстрации. Но в феврале 1917 года Голицыну, Хабалову или Протопопову и в голову не пришло, что это может понадобиться, несмотря на массовые протесты по всему городу.

С начала забастовки 23 февраля Дума