Читать книгу - "Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк"

Турбулентность прошла, но люди ещё несколько минут сидели аккуратнее, чем до неё. Страх делает нас воспитаннее, правда ненадолго. Самолёт вышел на ровный ход. За окном темнота стала плотнее. Где-то внизу, под облаками, была земля: леса, города, дороги, люди, которые спали, ругались, любили, умирали, жарили картошку, смотрели сериалы, писали сообщения, удаляли сообщения, не брали трубку, ждали понедельника. Сверху всё это было невидимо. Может, поэтому небо кажется чистым. Оно просто не показывает подробности. Я снова взял ручку.

«Отец умирал, а я всё ещё хотел от него оценку».

Дальше написал: «Потом я нашёл в старой тетради его фразу: “Нормально написано”. Оказалось, что всю жизнь я ждал не любви, а двух скупых слов, которые он написал, но не смог выдать голосом. Семейная нежность у нас хранилась на последней странице, как гарантийный талон от сломанной вещи». Я перечитал. Не зачеркнул. Пускай.

— Пошло? — спросила Тамара Сергеевна.

— Хромает, но упрямо.

— Хорошо. Упрямое иногда доходит дальше красивого.

— Вы своё письмо прочитаете ему?

— Да.

— На могиле?

— Думаю, сначала себе. Потом, может, ему. Не знаю. У меня сорок лет был план не делать этого. Новый план ещё сырой.

— Страшно?

— Конечно.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас. Страх не уходит от возраста, он просто меняет обувь на более удобную.

Я хотел снова сказать, что ей надо записывать, но промолчал. Через какое-то время в салоне погас основной свет. Остались только маленькие лампы, полоски у прохода и редкие экраны. Люди начали спать. Или делать вид. Ночной самолёт — странное общежитие: незнакомые тела рядом, открытые рты, снятые ботинки, чужие локти, храп, шорох упаковок, запахи, которые в обычной жизни были бы преступлением, а тут становятся частью тарифа. Я не спал. Тамара Сергеевна тоже.

— Почему вы не отправили письмо хотя бы после смерти мужа? — спросил я.

— Потому что тогда пришлось бы признать, что дело было уже не в муже.

— А в чём?

— В том, что я привыкла быть женщиной, которая не выбирает себя. Знаете, есть такая удобная святость: я не ушла, потому что дети; я не уехала, потому что мать; я не сказала, потому что нельзя; я не взяла, потому что другим нужнее. Все тебя уважают. А внутри ты тихо ненавидишь тех, ради кого якобы пожертвовала жизнью. Очень мерзкая форма гордыни.

— Жёстко.

— Зато честно. Я долго считала себя порядочной. Потом поняла, что иногда порядочность была просто красивым платьем для страха. Настоящая порядочность — это не всегда остаться. Иногда это уйти до того, как ты отравишь всем жизнь своей жертвенностью.

Я подумал о Марине. О Машином письме: «Мне нужна мама, а не инструкция». Подумал о своей бывшей жене. О том, сколько раз я считал себя ответственным, потому что приносил деньги, появлялся на важных мероприятиях, говорил «я же стараюсь», хотя на самом деле просто не решался признать: меня не хватает, я устал, я боюсь, я не умею быть мужем без роли страдальца. Удобная святость бывает не только женской. Мужчины тоже умеют носить мученичество, как дорогую куртку: смотрите, я всё для семьи, а семья почему-то не хлопает стоя.

— У меня брак развалился, — сказал я.

— Знаю.

— Конечно знаете.

— Нет, не мистически. У вас лицо разведённого человека, который всё ещё спорит с женой внутри головы.

— Я начинаю ненавидеть ваше поколение за точность.

— Ненавидьте. Нам уже не страшно.

— Я думал, что я много делал. Работал, деньги, проекты, поездки. А она говорила, что меня нет. Я злился. Как это нет, если я вот он? Прихожу, плачу, чиню, покупаю.

— Мужчины часто путают наличие тела в квартире с присутствием.

— А женщины — контроль с любовью.

— Поэтому люди и разводятся. Каждый приносит своё оружие и называет его заботой.

Я усмехнулся.

— Вы точно не из отдела?

— Я из жизни. Отдел просто филиал.

Самолёт начал снижаться не сразу. Сначала капитан объявил, что в Новосибирске сложные погодные условия, и нам придётся некоторое время находиться в зоне ожидания. Салон недовольно зашевелился. Кто-то выругался. Саша через ряд тихо сказал:

— Да вы издеваетесь.

Я посмотрел в окно. Под нами сквозь разрывы облаков уже виднелись редкие огни. Новосибирск был где-то там, близко. Я почти прилетел. Но самолёт начал делать круг. Зона ожидания. Ну конечно. Даже в небе. Я засмеялся. Не громко, но Тамара Сергеевна услышала.

— Что?

— Мы уже над городом, но нас не пускают вниз.

— Очень точная картинка всей вашей книги.

— Моей чего?

— Книги. Не делайте вид, что не поняли.

— Она ещё не написана.

— Некоторые книги сначала летают кругами.

Самолёт накренился. За окном показались огни города: холодные, разбросанные, как кто-то уронил на тёмную ткань горсть дешёвых звёзд. Где-то среди них была больница. Где-то там лежал отец. Возможно, спал. Возможно, просыпался. Возможно, снова спрашивал, где я, или уже не спрашивал. Я был близко и всё ещё не мог ничего сделать. Чистая форма человеческого бессилия: видеть город назначения и кружить над ним по команде диспетчера. Я достал телефон, хотя связи не было. Просто подержал. Потом убрал.

— Он может умереть, пока мы кружим, — сказал я.

— Может.

— И я ничего не могу сделать.

— Да.

— Вы вообще умеете не подтверждать худшее?

— Умею. Но зачем? Вы же и так это знаете.

Я закрыл глаза. Тело хотело паниковать. Встать, пройти по проходу, спросить у бортпроводников, сколько ещё, объяснить капитану, что мой отец там, внизу, что он не должен умирать, пока мы рисуем круги в небе. Глупо. Но горе часто начинает с переговоров с физикой.

— Что делать? — спросил я.

— Сидеть.

— Отличный совет.

— Иногда да. Вы уже бежали. Теперь сидите. Это тоже действие, если не сбегать внутрь головы.

— А куда смотреть?

— На город.

Я посмотрел. Новосибирск снизу был не городом, а пульсом. Оранжевые дороги, белые точки домов, тёмные пятна реки, промышленные зоны, редкие огни, которые дрожали из-за облаков. Я родился там. Уезжал. Возвращался. Ненавидел его зимой, защищал перед чужими, считал временным, называл родным только в разговорах с теми, кто не понимал, как можно жить в Сибири. Теперь он лежал внизу, холодный, огромный, равнодушный, и держал моего отца где-то в своих больничных кишках. Я открыл тетрадь и написал:

«Самолёт кружил над