Читать книгу - "Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья"

всего шесть лет, только что умер от дифтерита. Доктор Кирилов просит посетителя уехать и дать возможность попрощаться с сыном. Тот настаивает: если доктор не поможет его жене, она умрет. Как же врачебный долг? Кирилов неохотно садится в карету, оставив умершего мальчика. Но когда они добираются до места, обнаруживается, что жены посетителя нет. На самом деле ей не стало плохо – она просто притворилась, чтобы сбежать с любовником. На обратном пути доктор Кирилов думает уже не о потерянном сыне, а о своей лютой ненависти к человеку, который побеспокоил его в самый страшный момент жизни.

Говорят, что Чехову, как и Онетти, не нравилось обсуждать свои работы, и, если его спрашивали о них, он обычно в ответ принимался говорить о селедке: где можно найти хорошую селедку, у кого из продавцов она самая крупная… Чехов также неохотно признавал, что его рассказы по большей части основаны на его собственном опыте. «Враги» не могли быть вдохновлены аналогичной личной потерей, ведь у Чехова никогда не было детей. Но в этом рассказе было нечто такое, что не могли бы замаскировать даже самые оживленные разговоры о селедке: Антон Павлович был врачом и знал, каково это – когда профессия медика сталкивается с личной жизнью.

Чехов был убежден, что медицина наложила отпечаток на его творчество, дав писателю особый взгляд на жизнь. Он считал: будь он, скажем, плотником, его рассказы оказались бы совершенно другими. Как можно опровергнуть эти рассуждения? Ведь мы раньше говорили, что любовь Набокова к шахматам обусловила его мастерство повествователя. Но мне в голову приходит аргумент, который может хотя бы поставить под сомнение логику Чехова. А вдруг все было наоборот? Чехов воспринимал и анализировал реальность как писатель, и именно это и привело его к изучению медицины.

Мать Чехова вспоминала, что еще до поступления в университет, подростком, Антон порой за утренним чаем замирал и долго сидел молча с отсутствующим взглядом, затем вдруг начинал быстро записывать что-то в блокнот, а потом снова устремлял взгляд в пустоту. Кем на самом деле был Чехов – врачом, писавшим рассказы (как сам он думал о себе), или писателем, занимавшимся медициной?

Чехов начал «Врагов», вернувшись со съезда врачей; вполне возможно, что он услышал от кого-то из коллег рассказ, подобный истории Кирилова. А может, эта идея возникла у него просто под влиянием ярости, вызванной тем, что его отвлекали от написания историй.

Когда Дж. Д. Сэлинджер после успеха романа «Над пропастью во ржи» стал вести затворническую жизнь в Корнише, он работал в бункере в 500 метрах от своего дома. Писатель скрывался не только от посторонних, но и от жены и детей. Со временем ситуация ухудшилась: иногда он запирался внутри на неделю, вообще не появляясь дома. Клэр, жена писателя, могла видеть мужа через окно бункера, но у нее был приказ не отвлекать его, если только речь не идет о жизни и смерти. Думаю, если бы Робинзон Крузо потерпел кораблекрушение вместе с писателем, которому нужно закончить роман, он чувствовал бы себя еще более одиноким, чем это было.

Написав один из рассказов, Чехов отправил письмо[89] своему издателю, не будучи уверенным в результате. Когда я работал над этим рассказом, сообщал ему Чехов, приехала жена А. М. Дмитриева просить медицинское свидетельство, потом пришлось ехать к заболевшему пациенту, затем настало время обеда и так далее. Но самое любопытное, что и во время написания письма Чехова тоже прерывают. «Кто-то дернул за звонок… Не ко мне», – пишет он. В другой раз Чехов отказался от установления сроков сдачи рассказа с тем же обоснованием: разве я в силах что-то гарантировать, если меня в любой момент могут вызвать к больному?[90]

Я убежден, что, создавая «Врагов», Чехов испытывал ярость к посетителям из Порлока. Он прибег к образу самого большого несчастья, какое может постичь человека, – смерти ребенка. Может быть, Чехов хотел намекнуть, что писательство иногда причиняет страдания?

11

Страдания

Голодарь

У моего отца всегда был хороший аппетит. Но в свои последние дни он все сильнее и сильнее худел, все меньше и меньше ел, и я не мог не вспоминать рассказ Кафки «Голодарь». Его главный герой – голодающий человек, модная фигура в цирковых представлениях конца XIX века. Человека сажали в клетку, и он голодал день за днем, пока от него не оставались кожа да кости. Хотите верьте, хотите нет, но публике нравилось на такое смотреть. Однако вскоре мода на голодарей прошла, и клетку героя Кафки поместили в самый дальний уголок цирка и забыли о нем, пока однажды его не нашли в куче соломы на полу клетки. В итоге он умер от голода; его похоронили, а в его клетку посадили пантеру.

Признаю, что иногда истории играют с тобой злую шутку, ведь совсем не такое хотелось бы вспоминать в то время, когда шея отца все больше и больше напоминала куриную, но я старался улыбаться и делать вид, что думаю о чем-то веселом.

В истории о голодаре меня всегда поражало то, что Кафка правил гранки этого рассказа в мае 1924 г., всего за несколько дней до смерти. Туберкулез настолько повредил его гортань, что Кафке было трудно говорить и он общался с близкими короткими записками. Писатель почти не мог есть и пить, и это причиняло ему огромные страдания. Как же мучительно было ему править «Голодаря» – рассказ, написанный двумя годами ранее, когда Кафка не представлял, что его ждет такой исход! Говорят, когда он закончил корректуру, по его изможденному лицу текли слезы. Окружающие редко видели, чтобы писатель проявлял свои чувства; помимо боли, он, должно быть, думал, что это последнее мучение, которому его подвергает писательство.

Кафка всегда чувствовал почти нечеловеческое призвание к литературе. Писательство, говорил он, истощило все мои остальные способности, связанные с сексом, едой, питьем, философскими размышлениями и музыкой.

Оно было единственным истинным призванием Кафки, но в то же время его доходящий до одержимости перфекционизм заставлял его презирать практически все им написанное. Он часто писал ночи напролет, до пяти утра, даже если от этого у него начинались жуткие головные боли. Он словно наказывал себя. «Бог не желает, чтобы я писал, а я писать должен»[91], – говорил он.

Днем он трудился в страховой компании – и эту работу ненавидел. Там Кафку окружал абсурд бюрократии, который он превратит в символ абсурда существования. На работе Кафку уважали – не думаю, что его кто-то