Читать книгу - "Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья"

какой-то признак существования поэтессы. Со временем она, безусловно, превратилась в миф и для взрослых жителей Амхерста – ведь они никогда не видели ее лично. Последние двадцать лет жизни Эмили не покидала родительский дом. Но как вы думаете, смогла бы она провести взаперти эти долгие годы без книг и стихов, которые составляли ей компанию?

В семье знали, что она пишет стихи. Эмили не делала из них тайны, она обычно посылала их знакомым, часто с цветами, иногда даже с мертвыми сверчками, но близкие считали это просто еще одной ее причудой. Они не подозревали о величии поэтессы, обитавшей в их доме.

Когда Эмили умерла, ее сестра Лавиния нашла среди вещей поэтессы деревянный ящик, которого никогда раньше не видела. Открыв его, она обнаружила сорок самодельных сборников, листы которых были сшиты красными и белыми нитками. В каждом из сборников было по двадцать стихотворений, написанных от руки почерком, напоминающим следы ископаемой птицы, как удачно выразился один биограф.

Всего в этих сборниках было восемьсот стихотворений, но в ящике их оказалось гораздо больше: они были записаны на отдельных листах, на обороте страхового полиса, на обертках от шоколада или на маленькой трехцентовой марке. Эмили писала где могла, писала, потому что ей это было необходимо.

Сегодня мы знаем, что оставшиеся после Дикинсон стихи – одно из величайших литературных творений на английском языке. Ее манера письма, почти эпиграмматическая, революционна.

В течение многих лет она писала в среднем по стихотворению в день, затем словно впадала в летаргию, а потом снова писала в прежнем темпе. Нетрудно связать ее наибольшую продуктивность с самыми печальными моментами жизни; она стала писать медленнее, когда достигла умиротворенности с самой собой, и вновь обрела прежнюю скорость, когда близкие ей люди начали умирать. Нравится нам это или нет, но мало что так способствует творчеству, как несчастье.

Эмили смогла прожить двадцать лет взаперти среди книг и стихов, но ей было тяжело выдержать восемь месяцев без них в «Сибири» Бостона. Писатель без книг – все равно что рыба без воды, задыхающаяся и отчаянно бьющая плавниками, пока не умрет.

Вы не возражаете, если я прилягу?

Уругваец Хуан Карлос Онетти считал, что у писателя две основные функции: читать и писать; разговоры же не имеют к ним никакого отношения. Чтение и писательство для него были литературой, а говорение – литератозом. (Звучит похоже на название болезни.) Онетти, вероятно, имел в виду многословие писателей на конгрессах, выступлениях и презентациях. К счастью для него, он не знал о социальных сетях.

Нельзя отрицать, что автор романа «Собиратель старух» (Juntacadáveres) воплотил свои убеждения в жизнь. В начале 1960-х гг. Онетти получил Национальную премию Уругвая; в том же году она была присуждена Франсиско Эспиноле. Эспинола произнес длинную благодарственную речь. Когда настала очередь Онетти, он встал, подошел к микрофону и сказал: «Я пишу, а не говорю». Затем сел. Конец речи.

Его встречи с Рульфо были необычными, оба ценили друг друга за молчание. Однажды они встретились на одном мероприятии на Канарских островах. «Здравствуй, Хуан», – сказал Рульфо, увидев его. «Здравствуй, Хуан», – ответил Онетти. Затем воцарилось молчание. Рульфо, не глядя на Онетти, который стоял перед ним, сказал его жене: «Пожалуйста, передай Хуану, что Хуан его очень любит».

Литератоз обычно требует выступать перед аудиторией с напыщенными речами; а от Онетти литература, напротив, требовала, чтобы он лежал. Это было его естественное положение. Он пошел дальше Дикинсон: та просто заперлась дома, а он еще и лег. В лежачем положении Онетти поглощал литературу во всех видах и, как Борхес, обожал детективные романы. В последние годы жизни он перестал выходить из дома, и книги ему покупала жена, скрипачка Долли Мур. Часто издания в мягкой обложке были настолько плохими, что рассыпались в процессе чтения, и, дойдя до конца страницы, Онетти выбрасывал ее в корзину для мусора, стоявшую рядом с кроватью.

Как-то раз в 1970 г. журналист постучал в дверь дома Онетти в Монтевидео. Долли уехала в Буэнос-Айрес, и писатель воспользовался возможностью отключить дверной звонок. Поскольку телефона у него не было, он мог предаться тому, что любил больше всего на свете: чтению в горизонтальном положении.

Онетти в то время заведовал муниципальными библиотеками Монтевидео. Он занимал эту должность уже тринадцать лет, но по возможности избегал хождения на работу. Однажды журналист и писатель Эдуардо Галеано пришел к нему в офис. «Его здесь нет, – сказала секретарша. – Он давно не появлялся, бедняжка. Знаете, этот человек не от мира сего», – добавила она, таинственно пожимая плечами.

Журналисту, стучавшемуся в дверь, удалось заставить Онетти открыть ее. Но он не смог добиться радушного приема. После короткого обмена репликами писатель сказал: «Вы не возражаете, если я прилягу?» И прежде, чем его собеседник успел хоть что-нибудь ответить, Онетти прошел в комнату и прилег, опираясь на локоть, на манер лежащего Будды. Журналист был в недоумении; полагаю, Онетти задался вопросом, чему тот удивляется. Разве он тоже не писатель?

Черное кресло Шахерезады

На следующий день после смерти отца мама попросила моего брата как можно скорее убрать кресло, которое было поставлено в гостиной, чтобы отец мог провести свои последние дни в большем комфорте. Это было черное кресло, специально предназначенное для больных людей. Понятия не имею, в чем заключались его преимущества, но знаю: мама не хотела, чтобы оно оставалось в доме. Пустое кресло – это слишком больно; пустое кресло воплощает физическое отсутствие человека; и это отсутствие так же ощутимо, как, например, в фильмах о людях-невидимках – на них надевают пиджак и очки, чтобы мы поняли, что пустоту под ними что-то должно занимать.

Мой отец лежал в этом кресле с утра до ночи, пока мама не укладывала его спать. Я постоянно повторяю, что он не мог читать, и не сомневаюсь: в этом неоднократном повторении отражается моя боль от того, что отец так и не прочитал мой второй роман. Он пробовал слушать аудиокниги, но слишком привык к печатному тексту, чтобы приспособиться к новому в такой ситуации. Наверное, его мозг отказывался прилагать столь бессмысленные усилия. «Фернандо, – сказал бы ему мозг (называя его по имени, как медсестры), – для чего нам сейчас напрягаться?»

Оказавшийся в том черном кресле отец лишился историй. Подобно истощенному организму, который не знает, откуда черпать энергию, и атакует собственные жизненно важные органы, его мозг поглощал сам себя. Все те несколько недель, пока отец сидел в этом кресле, он думал только о своей смерти.

История Шахерезады