Читать книгу - "Ночной кофе - Ник Тарасов"

два часа ни разу не обернулась, потому что перед стартом она со мной не разговаривала с восьми лет, и я это уважал, как уважают режим на участке, где идёт точная работа. Ольга дважды пересчитала девочек по ведомости, хотя автобус не останавливался, и второй раз поймала мой взгляд в зеркале над водителем и кивнула.

Дворец стоял на окраине, с четырьмя трибунами, и команд было одиннадцать, из пяти областей. Мы с Ольгой сели у центра, во втором ряду, Света через два места от нас, с телефоном. Разминку я уже смотрел по-другому. Год назад с трибуны я видел шестнадцать девочек, которые ездят по кругу, и считал, сколько стоит час льда. Сейчас я видел блок, из блока круг, из круга линию, и видел, где линия может порваться, потому что за год Настя за ужином объяснила мне каждый элемент, по одному, как Семёныч объяснял мне в детстве станок: что это и что будет, если его не держать. Колесо я знал наизусть. Пересечение я боялся больше всего, потому что там шестнадцать человек идут друг сквозь друга, и если одна выйдет на полсекунды раньше, ляжет вся линия.

«Ласточки» катались седьмыми. Они выехали в синем с серебром, встали в стартовую позицию, и Настя стояла в центре, а Лиза стояла в линии, третьей от края, и Света подняла телефон. Я не стал смотреть на Свету. Пошла музыка. Блок прошёл ровно, пересечение прошло, я не дышал и дышать не собирался, и на колесе линия пошла вокруг Насти, пятнадцать человек на одной руке. Рука стояла. Локоть стоял. Я видел его с трибуны, как видят на станке стрелку индикатора: она либо дрожит, либо нет. Она не дрожала. Круг дошёл до конца, они разошлись в финальную линию, доехали, встали, и зал захлопал, и Ольга рядом со мной хлопала стоя, а я сидел и смотрел на лёд, где они стояли в ряд все как одна.

Оценки я не читал. Я видел линию, и линия была в допуске, а цифры на табло к линии относились так же, как бумаги Шаталова к моей кухне: правильно и мимо. Ольга прочитала и сказала: «Третьи пока». Потом откатались ещё четыре команды, и третьи остались третьими.

— Бронза, — сказал я. — Из того же материала, что конёк у неё на ключах.

Ольга посмотрела на меня и убрала программку в сумку.

— Это ты Семёнычу скажи. Он оценит.

На награждение они выехали в тех же платьях, шестнадцать, и встали на льду у подиума, и медали вешали по одной, и Настя наклоняла голову, как наклоняют все, а потом посмотрела на трибуну и нашла нас. Лиза стояла через две от неё с медалью на груди и махала Свете, и Света снимала и вытирала щёку тыльной стороной руки с телефоном. Ольга взяла меня за локоть и держала. Настя на нас больше не смотрела. Она смотрела на Ирину у борта, и Ирина кивнула, один раз, и это было всё, что ей требовалось.

Я сидел и думал, что в декабре на нашем кухонном столе лежали шестьдесят восемь тысяч, и я их не взял, потому что заводу они были без разницы, и был прав. Сейчас она стояла на льду, в синем, третьей от края, и Света снимала её на телефон и не знала об этом, а Настя знала и не смотрела в ту сторону, и за весь месяц не сказала мне о конверте ни слова. Я двадцать лет считал, что умею распоряжаться деньгами, и распоряжался суммами, которые в этом зале никто не произнесёт вслух. Дочь распорядилась одной суммой, один раз, и сделала это точнее, чем я за всю жизнь, потому что положила деньги туда, где их видно, и промолчала. Этому я её не учил. Этому её, кажется, научил год, который я бы ей не пожелал.

В холле после награждения Настя подошла с рюкзаком, в куртке поверх синего, с медалью под курткой, мы ее обняли вместе и она спросила: «Видели колесо?» Я сказал: «Локоть стоял». Она ответила: «В допуске», и пошла к Лизе, которая ждала её у автомата с двумя стаканами чая.

* * *

Награждение закончилось в одиннадцатом часу, а ночью детей автобусом не возят, это Ирина объяснила родителям ещё в сентябре, когда раздавала бумаги на подпись. Команда ночевала в общежитии при спортшколе, с Ольгой и Светой за старших, и выезжала в шесть утра.

Оставаться я не мог. В шесть утра делали заливку и мы с Семёнычем проверяли комбайн на «Б-Классе», перед воскресным льдом для младших групп, а к восьми на парковку арены, откуда команда уезжала, должен был вернуться автобус. Оттуда родители разбирают девочек по домам, отсыпаться. Ольга проводила меня до выхода. Остановилась у стеклянной двери, поправила мне ворот куртки, хотя ворот был в порядке.

— Завтра к восьми, — сказала она. — Не опоздай к автобусу.

— Я буду у машины.

— Вот и будь.

Она пошла обратно к девочкам, а я вышел на холод и пошёл к метро.

* * *

Последняя электричка пришла в Серпухов в начале второго. Из вагона вышли человек десять, разошлись по машинам у вокзала, и стоянка, где я осенью прилепил свой лист с телефоном, стояла пустая. Лист ещё висел в будке рядом с расписанием, я увидел его через стекло. Окно будки было тёмное. Я пошёл пешком.

До дома от вокзала было полчаса, и дорога шла через центр. До гостиницы «Серпухов» дорога не шла. Я свернул к ней сам, за два квартала до поворота на Октябрьскую, и шёл по улице, где фонари горели через один, и лужи под ними стояли с ледком, который хрустел под ботинком и расходился звёздой. Холод шёл через подошвы, я его чувствовал и шёл.

Город ночью был мой, я знал в нём каждый поворот с детства, и всё равно шёл так, как идут по чужому цеху: смотрел, где что стоит. Аптека с зелёным крестом мигала, шиномонтаж, где Толик держал «Газель» до того, как отдал нам, стоял с опущенной решёткой, а школа, в которой Ольга вела свой пятый класс и в которую я за год так и не зашёл, потому что незачем, стояла тёмная, с одним горящим окном на втором этаже. Всё было на месте, и я проверял это глазами, как проверяют по описи.

Фонарь у гостиницы горел один, как и в декабре. Я встал под ним.