Читать книгу - "Ночной кофе - Ник Тарасов"

— Паш, — сказал он. — Не я это придумал.

И положил трубку. Я сидел на кровати с телефоном в руке. Ольга не проснулась или сделала вид. Я подождал, не позвонит ли он снова, он не позвонил, и я положил телефон на тумбочку экраном вниз.

Пятнадцать лет я брал его звонки в любое время, а последние годы особенно, потому что Тула давала нам шестьдесят один процент выручки, и каждый его звонок означал, что надо что-то делать: грузить или переделывать. Сейчас он позвонил и сказал одну фразу, и делать с ней было нечего, она не влезала ни в одну графу. Я ему поверил. Поверил легко, и это меня насторожило, потому что в декабре, из трубки Кулагина, он говорил тем же голосом, и тогда я тоже верил. Выходило, что правду в его голосе я отличать не умею и за пятнадцать лет так и не научился, а понял только то, что от него мне больше ничего не нужно, и поэтому верить ему стало дёшево. Злости не было. Я поискал её, как ищут ключ на семнадцать в ящике, где он должен лежать, и не нашёл, и это тоже был факт, который я записал бы в тетрадь, если бы знал, в какую графу. Больше он не звонил.

* * *

Таксиста я искал с лета. Сначала написал в поддержку агрегатора, через форму на сайте, и изложил всё, что помнил: ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое декабря, гостиница «Серпухов», белая «Киа», заказ делал ночной администратор с телефона. Ответ пришёл через два дня: по указанным данным поездка не идентифицируется, для поиска нужен номер заказа или телефон, с которого заказывали. Номера у меня не было, телефона тоже. Я перечитал ответ и подумал, что по их данным той ночи вообще не было, и в этом они по-своему правы.

В гостиницу я сходил в июле, днём. За стойкой сидела девушка, которую я не знал, и про ночного администратора, который работал зимой, она сказала, что он уволился весной, уехал, кажется, в Москву и телефона не оставил. Я поблагодарил и постоял в холле, где в декабре просил вызвать машину. Диван стоял тот же, и автомат с кофе, и фонарь за стеклом был один на весь двор, как и тогда. Я вышел.

Стоянки я обходил осенью, пешком, после ночных заливок, и идти спать не хотелось. У вокзала стояло машин пять-шесть, водители сидели по салонам или курили у будки, и я подходил и спрашивал одно и то же: белая «Киа», описывал водителя, что работает по ночам. Меня слушали. Большинство пожимало плечами, один спросил, что он мне должен, и я сказал, что это я ему должен, и он посмотрел на меня внимательнее. На третью или четвёртую ночь, у «Ленты», где стоянка была под фонарём, мужик в жилетке, постарше меня, налил мне чаю из своего термоса в крышку, и я обжёг пальцы и чуть не выронил. Он посмотрел на мои пальцы.

— Горячо?

— Горячо.

Он подумал, глядя на парковку.

— Да есть такой. Гена вроде. Он тут иногда бывает.

— А когда бывает?

— Не знаю. Приедет, в магазин сходит и уедет. Он сам по себе.

Больше он ничего не знал, и я видел, что не знал. Я вырвал из тетради лист, написал своё имя, телефон и «водителю белой „Киа“, декабрь, гостиница-мост. Позвоните», отдал ему, а второй такой же прилепил скотчем в будке у вокзала, рядом с расписанием электричек. Диспетчерша посмотрела на лист, потом на меня и ничего не спросила.

Мне никто не позвонил. Я проверял телефон по утрам, потом перестал проверять.

Ольга спросила один раз, в октябре, когда я вернулся со стоянки в четвёртом часу и сел на кухне, не раздеваясь.

— Ты его ищешь?

— Ищу.

— Зачем?

— Отдать за кофе.

Она налила мне чаю, поставила кружку и села напротив, и я видел, что она не поверила, и правильно сделала. Что бы я ему сказал, если бы он позвонил, я не знал и не знаю. Я искал его так, как ищут контролёра, который принимал заготовку на входе и должен принять деталь на выходе, потому что только он видел, какой она была в начале. Ольга видела меня после, и Настя видела, а на том сиденье, со стаканом, с которого текло на пальцы, которые ничего не чувствовали, меня видел только он. Мне хотелось, чтобы он посмотрел ещё раз и сказал одно слово и это было нечестно по отношению к Ольге, которая смотрела на меня каждый день и говорила это по-своему, без слов, турками и тетрадью. Я это понимал и искал всё равно.

* * *

Открытая тренировка была в середине сентября, в субботу, на нашем льду. Ирина Владимировна за неделю раздала родителям пропуска, трибуну в этот раз открыли всю, и Костенко стоял у входа со своими ключами и пропускал. Мы с Ольгой сели в третьем ряду, у центра. Света села через проход, одна, с телефоном наготове. Лёд был свежий, водитель в оранжевой куртке залил его за час до нас, и я видел с трибуны, что шва нет.

Платья Ирина заказывала в августе, на всех. Настино Ольга выплатила в два приёма, с июльской и августовской зарплаты, обе строки стояли в тетради справа, рядом с заточкой, и подчёркивать их никто не стал. Лизино, я знал от Светы, оплачивали так же, по частям, и Света сейчас сидела с телефоном и смотрела на ворота.

Они выехали. Шестнадцать, в синем с серебром, и среди шестнадцати я нашёл Настю не сразу, потому что искал её на старом месте, третьей от центра, а она была в центре. Ирина поставила её туда в сентябре, Настя сказала об этом дома за ужином, между делом, как сообщают расписание, и Ольга тогда положила ложку. Центр «колеса» держит всех: пятнадцать человек идут по кругу, а девочка в центре стоит на одной точке, крутится и держит руку так, чтобы вся линия от неё до крайней шла ровно, как ось. Если центр просядет, просядет всё. Это мне объяснила Настя, в двух фразах, и я понял без чертежа.

Пошла музыка. Они встали в линию, прошли блок, разошлись, и на «колесе» я поймал себя на том, что не дышу. Линия пошла по кругу вокруг Насти, она стояла в центре с поднятой рукой,