Читать книгу - "Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов"

жить без поиска работы. Он записался в помощники к адвокату Хардину, а позднее в Петербурге к Волькенштейну, по-видимому, только для того, чтобы внешне оформить свое положение, не числиться молодым человеком без профессии, живущим на какую-то ренту. Встречавшийся с ним в Петербурге в 1893 г. «товарищ по партии» М. Сильвин заметил, что «об адвокатской работе он (Ленин) вовсе перестал думать». Ленин уже тогда отзывался о ней с усмешкой, становившейся все более и более злой. Говоря, что адвокаты «профессиональные болтуны», «прирожденные носители идей буржуазного общества», он при этом неизменно вызывал образ «Балалайкина»[124] Щедрина или, по каким-то причинам, еще более ненавистный для него образ Ворошилова из «Дыма» Тургенева[125]. Самый знаменитый адвокат – только «болтун Ворошилов с кишкой, набитой римским правом». А к этому праву и праву вообще он относился с чисто анархическим презрением. Право – лишь узда для поддержания буржуазного порядка. В 1905 г., опасаясь, как бы адвокаты, защищающие его товарищей-революционеров, не прибегли с целью повлиять на судей к аргументам, умаляющим революционную деятельность, Ленин писал Стасовой: «Лучше адвокатов бояться и не верить им, особенно, если они скажут, что они социал-демократы и члены партии…» «Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы и ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 9. С. 171).

Ольга Ульянова. 1887 г.

С такими взглядами на адвокатов, сказавшимися почти немедленно после окончания юридического факультета, мог ли Ульянов избрать эту профессию? Но, отбрасывая ее, о чем другом думал он тогда? Каким он представлял свой дальнейший жизненный путь? Ведь было бы странным, если бы не имел никаких планов здоровый динамичный человек в 22–23 года? Его сестра (Мария Ильинишна) на это отвечает: «Владимир Ильич целые дни проводит за книгами, отрываясь только для прогулок и для разговоров и споров с тем небольшим кружком товарищей, которые, так же как и он, подготовляли себя к революционной деятельности».

«Подготовляя себя» к революционной деятельности, его товарищи в то же время думали и были принуждены думать о какой-то профессии, какой-то работе, могущей им обеспечить заработок. Вл. Ульянов об этом совсем не думал, однако различие его положения не только в этом, а больше всего в той очень своеобразной обстановке, окружавшей Ленина в Самаре в период укрепления его революционных взглядов. Посмотрим на эту обстановку.

Веретенников рассказывает, что после смерти Ленина Анне Ильинишне и ему удалось вспомнить слова песни у колыбели младенца Володи, которыми убаюкивала его мать. Эти слова, говорит он, всем очень нравились, и в свое время в Кокушкине их декламировали и напевали. Он приводит их, и нетрудно видеть, что колыбельная песнь, в сущности, есть не что иное, как вещее предчувствие, предсказание чудесного удела, ожидающего сына Марии Александровны. Ее сын будет «вождем любимым и знаменитым», прогремит в целом мире «блеском подвигов и дел», ему «по воле рока будет дан высокий ум», «он поведает много плодоносных новых дум».

Бескорыстен, неподкупенИ с сознаньем правоты,Непоборной силой истинНад неправдой грянешь ты…

Сообщение Веретенникова нужно признать рассчитанным на очень дешевый и безвкусный эффект. Тем не менее приходится считаться с фактом, что смутное предчувствие какой-то особой судьбы, предназначенности Владимира Ульянова к чему-то очень большому, к свершению каких-то больших общественных подвигов, несомненно, жило в сознании членов его семьи. Только создаваться оно начало, конечно, не у колыбели, а гораздо позже. Возможно, что один из толчков к такому убеждению было восторженное удивление пред легкостью, с какой Владимир Ульянов одолел менее чем в год четырехгодовой курс университета.

Водовозов, приехавший в Самару в конце 1891 г. и до осени 1892 г. часто посещавший семью Ульяновых, нашел молодого Ленина, окруженным атмосферой поклонения, и фимиам домашних уже кружил его голову. Уже в эти годы семья считает его не только талантливым человеком, а «гением»[126]. Мать, не будучи революционеркой, с восхищением слушает страстные речи Владимира Ильича, хотя его «грубые выходки и резкие замечания» ее шокировали и у нее часто срывалось: «Ах, Володя, Володя, разве так можно». На него почти молятся брат Дмитрий и 13‐летняя Маняша, во всем вторя ему, повторяя вслед за ним самые отталкивающие вещи, вроде того, что не нужно оказывать помощи голодающим крестьянам, так как это лишь негодная «слащавая сентиментальность». Подобные речи, замечает Водовозов, в устах младших представителей семьи Ульяновых коробили невероятно, они совсем не увязывались с их мягким обликом.

К Владимиру, как к оракулу, прислушивается старшая сестра Анна и ее муж Елизаров, под его влиянием становящийся социал-демократом. Впрочем, все члены семьи под его влиянием обращаются в марксистскую веру и делаются социал-демократами. Иначе и быть не могло. Он как бы солнце в планетной системе Ульяновых. Все вращается вокруг него. Он идейный законодатель. То, что его интересует, делается предметом особого внимания родных, то, что он говорит, – за ним повторяют. С этого времени при взгляде на Владимира Ильича как на гениальную личность и в «предчувствии», что его ожидает большая судьба, большая общественная роль, – первейшей заботой и задачей семьи Ульяновых делается, так сказать, всяческое его «обслуживание», особенно ревностное в дальнейшие годы, во время пребывания его в Петербурге, его болезни, заключения в тюрьме, в ссылке, в эмиграции. Взоры семьи столь неуклонно обращены к Владимиру Ильичу, что позднейшая жизнь Ульяновых – если посмотреть на нее со стороны – производит странное впечатление. Все они точно не имеют собственной жизни и самостоятельного существования, а живут лишь отраженным светом от Ульянова-Ленина, мыслями о нем, неукоснительно выполняя бесчисленные заказы и поручения, которыми полны, например, письма Ленина к родным. Сидя в петербургской тюрьме, он давал сестре Анне такое количество всяких наказов, что, по ее словам, у нее «дела было больше, чем по горло». Она доставала в разных библиотеках множество нужных ему книг, ездила на свидание с указанными им лицами, тратила часы на посещение его в тюрьме, расшифровывала его письма, посылала ему тоже шифрованные рапорты о политических делах, и все же Ленин при свидании с нею в тюрьме однажды сказал: «Что же ты, собственно, делаешь здесь, в Петербурге?» «Мне оставалось лишь руками развести»[127].

Ленин с лицами, с ним несогласными, очень скоро порывал всякие личные отношения. «С “филистимлянами” я за один стол не сажусь»[128]. Эту нетерпимость Водовозов познал уже в 1892 г. После споров с ним Ульянов еле подал ему руку, а позднее, встретившись с ним в Петербурге, демонстративно показал, что не желает продолжать с ним знакомства. Полной противоположностью было отношение Ленина к родным. Оно было, по словам Анны Ильинишны, всегда «ровным» и «сердечным» с отпечатком «дружеского товарищеского внимания». В среде близких родных Ульянову не нужно было отталкиваться от инакомыслия. Уверовав уже с начала 90‐х годов