Читать книгу - "В смирительной рубашке. Стихи первых парижских лет - Борис Юлианович Поплавский"

Он стал рассказывать. Мы слушали, не смея прерывать, только охали изредка, восторженно переглядывались и переталкивались.

Он был сыном того самого Туган-Барановского, легального марксиста, с которым спорил Ленин. Отец умер в Париже, где находился как посол гетмана. А сын стал эсером-максималистом.

– По молодости. Мальчишкой был, шестнадцать, семнадцать. О Советской власти никакого представления, вернее – самое превратное. Но белогвардейскую сволочь ненавидел. Сперва увлекли эсеры. Непосредственные действия. Револьвер. Динамит. Первое задание – казнь корнета Яблочкина. Был такой зверь – лютовал в деникинской контрразведке; а в эмиграции создал свою тайную полицию. Они шантажировали или убивали тех, кто хотел вернуться в Россию. Мне и ещё двоим товарищам поручили его ликвидировать. Наша штаб-квартира была в Румынии, а Яблочкин со своей шайкой пристроился в Болгарии, в порту Варна. Поехали туда с липовыми документами втроём. В том числе одна девица. Ей удалось его замарьяжить вечером в ресторане. Сели в таксомотор. А шофёром – один из нас. Привёз на условленное место. Тихое, на окраине. Там ждал я. Два браунинга в упор. Труп оставили в машине. Прикололи записку: “Казнён по решению боевой организации социалистов-революционеров”. Следующая операция – генерал Покровский. Тоже был осуждён нашей организацией. За чудовищные злодейства во время Гражданской войны и за тёмные дела в эмиграции. Его выследили, когда он переходил границу из Болгарии в Югославию, шёл с двумя адъютантами. И нас трое. В горах, зимней ночью. Завязалась перестрелка.

Один из товарищей Туган-Барановского был убит, он сам ранен в плечо. Покровского и одного адъютанта прикончили, а другого ранили.

За эти “акции” Туган был заочно приговорён к смерти в Болгарии и Югославии.

– Там полиция проведала. Нашли убитого товарища, опознали. А в Румынии один сопляк струсил, предал. Его, разумеется, ликвидировали, но с опозданием – многих успел выдать. Там тоже заочный смертный приговор. Но с Чехословакией это Коля спьяну перепутал. Из Чехословакии меня просто выслали по приказу правительства. Во-первых, за то, что я в Праге выступил на съезде эсеров против правых, против Чернова. Мы, молодые, развивались, читали советские газеты, установили связи с чешскими и польскими коммунистами. Мне поручили объявить на съезде нашу новую линию. Был скандал, драки, вмешалась полиция. А тут ещё запросы из Румынии, Болгарии, Югославии, требуют выдать! Ну, чехи – либералы, выдавать на смерть им непристойно. Выслали в Польшу, там у нас друзья – коммунисты. Но прихожу во Львове на квартиру, а там, как на грех – засада. Бежал на чердак, оттуда по крышам, по задним дворам, трущобами. Пробрался в Германию. Просидел три месяца в тюрьме. Потом уехал во Францию. В Париже у меня родственники. Стал жить по эмигрантскому паспорту, так называемый нансеновский. Женился на француженке, вот придёте – познакомлю. Она – коммунистка. Да и я во Франции стал членом компартии. Но работал нелегально. Иностранцам запрещено заниматься политикой. Всё же в конце концов накрыли. И выслали. Вот и вернулся на родину. Недавно выпустил книгу – “В тени Эйфелевой башни”h. Рассказы из жизни. Только о том, что сам испытал. […]

На следующий вечер я наваксил ботинки и, после некоторых колебаний, надел под толстовку отцовскую белую рубашку с крахмальным воротничком. Благо отец был, как всегда, в отъезде. Нацепил галстук-бабочку. Жорка тоже пришел при галстуке Таврилке”, в рубашке навыпуск, подпоясанный блестящим, явно не его, ремнём. Зоря ограничился чистой, свежепоглаженной апашкой и проутюженными штанами. Но ботинки тоже почистил.

Туган встретил нас в тёмно-красной домашней куртке, с гусарскими жгутами на груди и в парчовых туфлях с позолотой, с острыми, загнутыми вверх носками. Он ввёл нас в полутёмную комнату. Горела только настольная лампа и какие-то канделябры с абажурами. Толпились книжные шкафы, огромный письменный стол, кресла. На стенах висели большие, плохо различимые картины в тяжёлых рамах, гравюры, снимки. У низкого круглого стола низкий диван и пуфик.

– Моя супружница – француженка, но выросла в Алжире. Вот и мне прививает восточные обычаи. Сейчас попробуете настоящий турецкий кофе.

И она вошла. Длинная, тонкая, извивающаяся. Острое, бледное лицо стиснуто тёмными волосами, закрывавшими уши. Зелёное платье, блестящее, шелестящее, текучее. Светлые блестящие чулки. А ноги тонкие, почти совсем без икр. Но даже этот, по нашим понятиям весьма существенный, недостаток не умалял очарования.

Она прокартавила что-то приветственное. Неожиданно для себя я шаркнул ногой, как учили в детстве.

– Бон суар, мадам.

Она хихикнула.

– Бон суар, камарад-товахич!

Зорька демонстративно пробасил:

– Здравствуйте, товарищ.

Жорка чуть не упал, вставая с низкого пуфа:

– Добрый вечер.

Она всем улыбалась: “бон суар, бон суар!”

Мы пили очень сладкий, очень душистый кофе из маленьких чашечек. Запивали холодной водой из высокого узорного кувшина. Пили тягучий зелёный ликёр из тонёхоньких рюмочек. А еды всего ничего: корзиночка солёных сухариков и корзинка печенья.

Зато разговор был захватывающий. Туган без долгих околичностей сказал, что собирается создавать новое литературное объединение, главным образом, из молодёжи. Молодых поэтов не пускают в печать, не пускают в литературу, и они должны действовать.

Жена в разговоре не участвовала. Она подливала нам кофе, воду, ликёр. Я исправно говорил “мерси”. Она хихикала: “Па-жальс”. Жорка расхрабрился настолько, что сказал с ухмылочкой, внятно: “Мерси, товарищ”. Она долго смеялась этой замечательной шутке и повторяла: “Мехси, товахич… пажальс, камахад!”

Речи Тугана возбудили меня так, что я почти забыл об его экзотической подруге. Он стал расспрашивать нас. […] Туган, глядя на свет через рюмочку, неторопливо говорил, что необходимо дружное товарищество, один за всех, все за одного, что они с Колей Шустовым приглядели ещё несколько толковых хлопцев. Мы все должны перезнакомиться. И тогда соберёмся, организуемся. […] Название для организации мы с Николаем предлагаем: “Союз молодых” или “Союз Юности”. Это и по-украински звучит неплохо: “Сшлка молод!”.

В эти часы я внятно ощутил: вот он, вождь, за которым можно идти в литературу, в подполье, на баррикады […]

Больше Туган не приглашал нас к себе. Мы встречались в доме Блакитного. Его неизменно сопровождал Коля Шустов. […] Они познакомили нас ещё с несколькими парнями, профшкольцами, безработными и молодыми рабочими. Представляли их: “поэт… прозаик… критик”. Туган при каждой встрече говорил, что в следующий раз состоится наше “учредительное собрание”. Необходимо только, чтобы нас было не меньше 20 человек. […]

Туган всё не собирал нас. Каждый раз он куда-то спешил, на прямые вопросы отвечал невразумительно: “Ещё не время. Созвездия пока молчат. Еду-еду, не свищу…” И говорил, что мы должны ходить на собрания “Авангарда”, чтобы “взорвать