Читать книгу - "Год 2000-й. Восход полной луны - Александр Борисович Михайловский"

Ну хорошо, — кивнул Владимир Устинов, — если вы не требуете никого наказать, то я напишу нужное вам постановление. Только на каком основании прикажете закрывать дело об убийстве генерала Рохлина? Настоящий-то преступник не найден.

— Дело закрывать не надо, — ответил я. — Его требуется развернуть в сторону заказчика преступления. Исполнители, как я уже говорил, сидят в моей Службе Безопасности, но эти пешки слишком мало знают, ибо заказ им, скорее всего, передавался через цепочку посредников. Подозреваемый тут только один, и дел на нем как блох на бродячей собаке. Однако это не все. Есть еще одно явно заказное дело, требующее немедленного наведения справедливости. Я имею в виду дело об убийстве Дмитрия Холодова, к которому сильно задним числом по чьему-то заказу подтянули полковника Поповских и его товарищей. Никакой доказательной базы у следствия не имеется, в Основном Потоке дело несколько раз разваливалось в суде, обвиняемых полностью оправдывали, но ваши прокурорские тонтон-макуты снова арестовывали их на основании тех же подозрений и помещали под стражу. Все кончилось тем, что военная коллегия Верховного Суда вынесла в адрес вашей конторы довольно резкое определение, потребовав прекратить эту противозаконную вакханалию, после чего дело наконец было закрыто. Тут мало отпустить подозреваемых под подписку о невыезде и передать дело другой, ничем не запятнанной следственной группе, чтобы та с чистой совестью смогла его закрыть. Отдельное внимание должно быть уделено следователям, которые вели себя таким неподобающим образом даже тогда, когда в России сменился цвет времени, и неведомому пока заказчику, поддерживавшему их рвение, иначе вакханалию с повторными арестами уже оправданных людей не объяснить.

— Вы требуете крови? — прямо спросил меня И. О. генпрокурора.

— Нет, — ответил я. — Я требую справедливости — и по ту, и по другую сторону барьера. Государство, мои хорошие господа, должно быть не только правовым, но и справедливым, вот тогда все будет на своем месте.

— А вы, Сергей Сергеевич, — сказал президент Путин, — наделите Владимира Васильевича Истинным Взглядом, и тогда он перестанет все время топорщить иголки. Да и по дальнейшей службе ему это свойство пригодится. Люди в этом здании обитают разные, кого-то, возможно, прямо из кабинета начальника придется провожать с конвоем на нары.

— Разумеется, — кивнул я, — но только если сам Владимир Васильевич будет согласен. Втемную или принудительно я Истинным Взглядом никого не благословляю.

— А что такое Истинный Взгляд? — обеспокоенно спросил Владимир Устинов.

— Это такой благословение, — сказал я, — после которого вы получите возможность видеть людей такими, какие они на самом деле, а не такими, какими желают казаться. Еще вы сразу сможете распознавать прямую ложь, увертки и недоговорки, а также заимеете возможность ограниченного зрения в полной тьме, тумане, дыму или пылевой завесе.

— Ну что же, — кивнул исполняющий обязанности генерального прокурора, — в таком случае я согласен. Действительно при моей работе это будет ценным приобретением. Что я для этого должен делать?

— Ничего, — ответил я, — просто стойте ровно и смотрите прямо…

Все прошло как всегда: жемчужное сияние, на некоторое время окутавшее кабинет, впиталось в реципиента, на чем процесс инсталляции благословения был завершен. Потом все завертелось с невиданной скоростью; Владимир Устинов снял трубку внутреннего телефона и отдал указание напечатать требуемые документы. Видимо, пустые черновики уже хранились в компьютере (цивилизация, ептить): уже через пару минут раздался истошный визг насилуемого матричного принтера. Потом в кабинет заглянула секретарша, передала своему начальнику бумаги, скользнула по нам безразличным взглядом, увидела такого хорошего меня — и, ойкнув, сгинула обратно.

— Ну что, можно ехать, — сказал хозяин кабинета, подписав постановления, а копии отложив для того, чтобы их подшили в папки и приобщили к делу.

— Зачем ехать, когда можно просто пройти одна нога еще здесь, а другая уже там? — спросил я, открывая портал в кабинет начальника следственного изолятора: вот вам генеральный прокурор, вот вам президент, а вот вам разозленный Бич Божий, и все в одном экономичном флаконе. Осталось только позвать Льва Рохлина, и будет полный комплект.

8 мая 2000 года, 12:15 мск. Москва, следственный изолятор «Матросская тишина»

Тамара Рохлина, генеральская вдова и несчастная мать, облыжно обвиненная в том, чего не совершала

Я уже давно не жила, а существовала. Мне было все равно, что происходит вокруг. Я несла свою скорбную долю с безразличием. Это было именно безразличие, а не смирение. Кого было винить, что я здесь, в следственном изоляторе? Ведь это не были какие-то определенные лица — все явилось следствием чудовищной системы, поломавшей жизнь не только мне. Тут я лишний раз убедилась, каким тяжелым катком прокатились по людям все события начала девяностых. Настало третье тысячелетие… И ничего не изменилось. По крайней мере, для меня и прочих жертв мутного времени, винно или безвинно попавших под следствие и без всякого суда тянувших сроки за решеткой.

Я была здесь знаменитой узницей. Сокамерницы, поначалу пытавшиеся задирать меня, довольно быстро оставили эту затею. Очевидно, они видели нечто такое в моих глазах, что их пугало — то темное безумие, которое мне пока удавалось сдерживать. Если бы я не умела держать его в узде, то наверняка покончила бы с собой. Но оно всегда было рядом… Ждало своего часа… Бросало мне вызов: «Посмотрим, кто победит — ты или я»…

Я была угрюма и необщительна, и никакие попытки разговорить меня или вывести на эмоции не приводили к успеху. Однако оказалось, что такой образ поведения защищает от многих неприятностей: я оставалась для всех той, от которой «можно ожидать всякого». А иной раз приходилось слышать шепотки: «Эта генеральша чокнутая…», — и звучало это с изрядной долей пиетета. Надо сказать, некоторые очень старались со мной сблизиться, чувствуя, что это добавило бы им престижа. Но тщетно. Мне не требовались ни «подруги», ни задушевные разговоры. С той самой ужасной ночи все во мне окаменело. И казалось, что навеки.

Прозвище «Генеральша» закрепилось за мной с первых дней. За решетку все новости проникают беспрепятственно, и, конечно, в этих была известна громкая история убийства генерала Рохлина. И, похоже, мало кто из женщин верил в мою виновность, хотя я не била себя в грудь, утверждая, что не замешана в убийстве мужа. Кое-кто из сокамерниц даже сочувствовал мне — я это скорее ощущала, чем знала наверняка.

Я должна была держаться. Выжить и выйти на волю. Должна… И выйти