Читать книгу - "Царь. Книга 2 - Никита Хорошев"

из числа моих холопов, я сотворил для них то, что должно было показаться настоящим чародейством. Я взял в руки глиняный кувшин, взвесил его, после чего приказал залить воду по горлышко и, прикрыв глаза, позволил памяти сотен прожитых жизней нахлынуть одной всеобъемлющей волной. Я ощущал вес с абсолютной, почти нечеловеческой точностью. Слишком много. Я осторожно отлил толику воды, снова поднял кувшин, взвешивая его на ладони. Ещё чуть-чуть. Все замерли, боясь даже вздохнуть. И вот я обрёл его — то самое, неоспоримое чувство идеальной меры. Литр.

Поставив кувшин с отмерянной водой на одну чашу точнейших казённых весов которые уже были откалиброваны песком под пустую тару, я повернулся к принесённому куску мяса. Для проверки, как и обещал Щетинину, я обратился к другому своему знанию. Взяв в руки тяжелый нож, я на миг стал мясниками, что за свою жизнь разделали сотни тысяч туш. Один уверенный, выверенный удар — и я оттяпал от бесформенной глыбы ровно столько, сколько подсказывала мне память бесчисленных рук. Когда этот кусок лёг на вторую чашу весов, коромысло качнулось и замерло в идеальном равновесии, подтверждая мою правоту.

Признаться, для моего родного времени это был бы смехотворный способ получения эталона, ни иначе — ворожба. Но здесь, где у каждого купца была своя правда и своя мера, моя внутренняя память оказалась самым точным инструментом во всей державе. Лучшего всё равно никто предложить не мог. Теперь оставалось лишь убрать мясо и заменить его на весах бронзовым ломом, скрупулёзно отмеряя будущий килограмм. Я тщательно осмотрел глиняную форму, подготовленную к отливке, и, убедившись, что всё сделано как надо, дал кузнецу знак приступать к плавке.

— Пушечная медь, княже, зело коварна, от сырости портится и в весе со временем убывает, — стоящие вокруг меня ключники, тоже перенимали мои науки. — Посему, Юре Иванович, внимай моему умыслу. Ибо дело сие смертельное, и ежели о мастерах своих нерадиво помыслишь, на тебе их кровь будет.

Князь напрягся всем телом, предчувствуя страшное.

— Возьми той ртути, серебряной воды, что по моему слову у аптекарей да златокузнецов по всей Москве собрана. И злата ломаного из казны возьми. Вели то злато в ртути растворить в глиняной плошке до кашицы густой. Как гиря медная будет готова, надобно ту кашицу на неё нанести, а после над углями жарить.

Я вперил в побледневшего оружничего тяжёлый, немигающий взгляд:

— Но творить сие вели лишь на вольном ветру! На сквозняке, лучше всего — на стене Кремлёвской, дабы дух ядовитый в сторону уносило! Ибо который мастер того пара, глазу незримого, вдохнёт — сгниёт заживо в муках страшных. Зубы выплюнет, умом тронется и кровью изойдёт, и ни один лекарь его от смерти не убережёт. Сам за мастерами издали гляди, и близко не подходи. Как вся ртуть выкипит — гиря покроется чистым златом накрепко. Оно-то и убережёт медь навеки. Се и будет наш весовой царь. Единственный.

Следя за тем, как в подобие тигля начали плавиться куски бронзы, я продолжил:

— Прочие гири золотить не след, дабы казну государеву попусту не тратить. По сему образцу златому, что «весом» наречём, станете поверять работу камнесечцев. Гири же для торга и для казённых амбаров вели тесать из гранита, яко из камня твёрдого и порче неподатливого. На всяком боку гранитной гири вели глубоко выбивать мой государев знак. И никто, опричь людей твоих верных, к образцам тем прикасаться да не смеет. А ведать всем делом сим под рукой моей отныне будешь ты.

Когда с отливкой гири было наконец покончено и раскалённая форма, шипя и выпуская клубы пара, опустилась в чан с водою, мы покинули душную, пропахшую гарью литейную мастерскую. Я и сопровождающие спустились по крутому, раскисшему от недавнего дождя склону к самому берегу Неглинки, где под моим же присмотром уже вовсю кипела иная работа.

Здесь, над неспешными, мутными водами реки, вовсю трудились лучшие плотники из моих холопов. Звон топоров разносился далеко по округе, смешиваясь с криками возниц и гулом вечно суетливой Москвы. В воздухе густо пахло свежей сосновой стружкой и дёгтем. Я прошёлся вдоль стройплощадки, придирчиво оглядывая работу.

Едва я ступил на развороченную колёсами и ногами землю, как звонкий и слаженный гомон топоров разом смолк, уступив место настороженной, почтительной тишине. Простые работные люди, завидев меня, торопливо срывали с голов повязки, утирали пот со лбов и спешили отвесить глубокие, до самой земли, поклоны, падая ниц прямо в грязь и свежий ворох стружки.

Их староста, кряжистый седобородый мужик, чьи ладони, казалось, сами были вытесаны из дуба и пропитаны смолой, кубарем скатился с лесов и, не добежав метров десяти, повалился на колени. Так, на коленях, он и добрался до меня, боясь поднять глаза от моих сапог, и сбивчивым, торопливым басом принялся докладывать: и как опорные сваи в дно речное забили, и как коробы собрали, и что начали сборку каскада.

— Труд ваш, — проговорил я негромко, но так, чтобы слышал каждый, — коли с усердием и сердцем чистым он творится, то есть та же молитва Господу, что и в храме. Восстаньте и продолжайте молитву сию!

Вернув людей к работам, я неспешно обошёл стройку. Указав на мелкие огрехи, в душе я был доволен. Замысел мой обретал плоть, и, глядя, как ладно и споро растёт на берегу Неглинки невиданное доселе строение, я понимал: труд их и впрямь был сродни молитве.

Времени на это ушло ровно столько, сколько было надобно, чтобы тяжёлая бронзовая болванка остыла до той степени, когда её можно было взять в руки.

Когда мы вернулись, уже остывшую гирю извлекли из формы. Она была ещё тёмной, шершавой и невзрачной, покрытой налётом окалины, но уже несла в себе ту совершенную тяжесть, что должна была стать законом. Не доверяя никому столь ответственного дела, я велел нести гирю к мешку с мелким речным песком, водой и кусками толстого войлока.

Закатав рукава, я собственноручно принялся за полировку. Сначала грубым, смоченным песком, снимая слой за слоем всё лишнее, а после — мягким войлоком, доводя поверхность до зеркального блеска. Работа была долгой и кропотливой, но под моими руками безликий кусок металла постепенно преображался. Из-под матовой поверхности стало проступать сперва тусклое, а затем всё более яркое и тёплое сияние бронзы, отражавшее небо и моё собственное сосредоточенное лицо.

Наконец, когда гиря засияла так, что в неё можно было смотреться, словно в зеркало, я сдул с неё последнюю пылинку и, ощутив её совершенную, выверенную тяжесть, протянул князю. Тот, затаив дыхание, принял её обеими руками, осторожно и трепетно, будто величайшую