Читать книгу - "«Навеки вместе». Швеция, Дания и Норвегия в XIV–XV веках - Андрей Джолинардович Щеглов"

которые задавал король, мы догадались, что указанная грамота содержала улику против присутствовавших духовных господ и светских дворян, которые скрепили печатями эту грамоту. И первым спросили епископа Линчёпингского, скрепил ли он своей печатью указанную грамоту. На что он ответил утвердительно; однако он пожелал предохранить себя от грядущего приговора. Он объявил, что ранее изготовил письменное заявление об оправдании своих действий, и это заявление было извлечено на свет и во всеуслышанье зачитано. Затем король задал всем епископам и членам риксрода тот же вопрос, каждому в свой черед — и каждый пытался оправдаться и обосновать свои действия. Посему после множества отговорок, в том числе сомнительных — а отговорок было великое множество — мы, видит Бог, перестали следить за тем, что там говорилось и обсуждалось, сочтя, что нас это не касается, отошли [в сторону] и принялись говорить о том, что ворота заперты и столько людей мучаются взаперти. Посему мы стали размышлять, как бы оттуда выбраться — ибо некоторые из нас были этим обстоятельством сильно напуганы.

Спустя небольшое время король покинул зал, а совет остался заседать, чиня разбирательство и вынося решения по различным вопросам, вплоть до наступления темноты. Тогда были внесены свечи — и, подобно Иуде Искариоту, замыслившему предать Христа и отдать его в руки стражи, вошли по приказу немилосерднейшего короля Клаус Билле и Сёрен Норбю со светильниками и факелами, со множеством вооруженных людей, шедших впереди и позади них, и стали оглядывать зал и усердно искать тех, кого следовало схватить и увести. Сперва они вызвали наружу епископов и нескольких дворян, а затем в великом множестве увели в башню как благородных, так и простых женщин и мужчин, обреченных на прискорбную казнь, которая, как хорошо известно, случилась на другой день. После этого те, кто остался в зале, были настолько объяты ужасом, что уж не чаяли себе мира и покоя, но уподобились стаду овец, обреченных на заклание[178]. После того как многих увели из зала, и наступила ночь, и часы показывали десять, все прелаты, каноники и священнослужители какого бы то ни было звания были вызваны наружу; никого другого при этом не выпускали. Затем епископов, прелатов и священнослужителей согнали в неприглядную тесную комнату — за исключением епископов Стренгнесского и Скарского (Бог да помилует их души), которых препроводили в другое помещение и которых мы с тех пор не видели в этом мире и надеемся увидеть на небесах, когда настанет час воздаяния за то, что тогда совершилось. И в упомянутой комнате мы провели ту ночь в скорби, печали, слезах, терпя холод и многие иные телесные муки — как воистину по сей день помнят все, кто находился там.

На следующий день, в четверг, на восьмой день после праздника Всех Святых, когда часы показывали девять утра, все епископы, прелаты, каноники, члены монастырской братии и все, какие имелись, ученые люди были созваны в тот большой зал, который прошедшим вечером покинули. И герр Йоханнес Белленаке, епископ Оденсский, выйдя на середину, предложил собравшимся такой вопрос: следует ли людей, которые, скрепив себя общей клятвой, заключили между собой чрезвычайный союз против святого римского престола и наместника Христова папы, признать еретиками. На каковой вопрос ученые мужи — как сведущие в Священном Писании, так и сведущие в праве, поразмыслив и посовещавшись, ответили, что, согласно Евангелию и духовному праву, тот, кто будет уличен в вышеназванных действиях, должен считаться еретиком. И это мнение высказали сперва епископы, затем прелаты, каноники, члены монастырской братии и все [лица] какого бы то ни было [духовного] звания. Но какое вероломство, коварство и жестокость таились в этом вопросе и какое зло король и его советники замыслили в сердцах своих, задавая его — того, да будет свидетелем Бог, который ведает все сердца и мысли, мы тогда уразуметь не могли. И, насколько мы поняли, ни за вопросом, ни за ответом не последовало никакого приговора. И да будет Бог свидетелем, что мы в то время не могли понять, с какой целью нам задали вышеупомянутый вопрос. Затем всем собравшимся было велено вернуться в ту тесную комнату, в которой они до того содержались взаперти.

В тот же день, сразу после трапезы, прошедшей в скорби и печали, вошел гонец и объявил, что епископов Стренгнесского и Скарского, отданных в руки злодеям, под стражей вывели из замка. Услышав это, мы затряслись от страха и были объяты ужасом. Тогда епископ Белленаке, присутствовавший среди собравшихся, сказал: «Не может быть, чтобы Его королевское Величество осмелился причинить зло таким людям, а посему этим домыслам и сплетням не следует верить». От такого уверения наши сердца, объятые ужасом, получили некоторое облегчение. Но вскоре мы вновь услышали ту же самую весть. И епископ Белленаке [опять] заявил, что воистину того не может быть. В третий раз пришел немец по имени местер Хенрик — единственный [добропорядочный] человек, доселе находившийся вблизи епископов, и, со слезами на глазах взывая к нам, объявил, что уже вот-вот будут их шеи простерты под мечом. Тут мы все преисполнились неописуемого горя и ужаса и вместе побежали, возглавляемые епископами, дабы предстать пред королем и отвратить его от такого недостойного и жестокого деяния, которое он задолго до того замыслил.

Тогда навстречу нам вышел немилосердный и кровожадный местер Дирик, преисполненный всевозможного коварства и злодейства (он-то и был вместе с немилосерднейшим королем творцом и виновником всего вышеописанного и случившегося зла), и произнес на своем немецком наречии, а затем повторил по-латыни слова, которые он бросил в лицо епископам: «Смотрите хорошенько, да призадумайтесь — как бы вас не постигла та же участь, что и тех злодеев», и проч. Когда мы это услыхали, то все до единого были объяты неописуемой печалью и ужасом и не осмеливались следовать дальше, получив запрещение от упомянутого местера Дирика, и сообща вернулись в ту самую комнату, в которой ранее находились, и там пробыли до наступления следующего дня, слезно моля Бога в великой духовной нужде своей, чтобы Бог сподобился избавить нас от грозившей нам позорнейшей гибели — ибо мы опасались, что нам суждено претерпеть ее вместе с остальными. Каковое избавление и имело место в наступивший день, когда часы показывали один час пополудни; тогда мы покинули замок, воздавая хвалу Богу и его святым, спасшим нас от немилосердия наижесточайшего из королей.

Но какому же немилосердному поруганию проклятые руки и недостойные уста палачей и слуг жесточайшего короля предавали невинных во всех отношениях досточтимых отцов — незаконно пострадавших господ