Читать книгу - "Метаморфозы традиционного сознания - Светлана Владимировна Лурье"

реформировалась по общероссийскому образцу, туземная общественная иерархия приводилась в соответствие с русской. Дворянство всех христианских народов приравнивалось в своих правах к русскому дворянству. Туземцы активно участвовали в местной администрации, порою обладая в ней очень значительным влиянием, становились крупными чиновниками и занимали высшие командные посты в армии, но они были вписаны в единую государственную иерархию и сами являлись "русской властью". "Лорис-Меликов не армянский генерал, — с возмущением восклицает публицист, — а русский генерал из армян!"[269]. Создавалось единое социальное, административное и правовое пространство на всей территории империи.

Как это не кажется удивительным, никакой продуманной идеологической программы колонизации территорий, сопоставимой, например, с английской, где упор делался на том, что англичане несут покоренным народам просвещение и цивилизацию, в России не существовало. В журналах и прочих специальных изданиях, посвященных теоретическим аспектам проблемы колонизации, рассматривались самые разнообразные вопросы, но только не идеологическое обоснование колонизации. Видимо, в том не было нужды, имплицитной народной идеологии колонизации было достаточно. Изредка повторялись трафаретные фразы о том, что Россия должна нести инородцам культуру, но обычно либо в весьма прозаическом контексте, где под культурой имелись в виду современные способы ведения хозяйства, либо в качестве упрека местной администрации: должна, но не несет: "За пятьдесят лет нашего владения на Кавказе и за Кавказом, что мы, то есть народ, сделали полезного для себя и туземцев?"[270].

Разработанной методики колонизации также не было. "Вся кавказская колонизационная политика являлась донельзя пестрой. … Вероятно, не найдется во всемирной истории колонизации ни одного примера системы ее, который не нашла бы себе подражания на Кавказе"[271]. Однако применение всех этих систем было кратковременным и мало влияло на общий уклад кавказской жизни. На Кавказе, так же как и везде в империи, колонизационная политика проводилась без всякой теоретической базы, на основании одной лишь интуиции; в основе ее лежала русская психология колонизации, о которой мы говорили выше, причем основные ее парадигмы проводились в жизнь чаще всего абсолютно бессознательно. Эти интуитивные методы могли быть самыми разнообразными. Гомогенность территории империи достигалась тысячью разных способов. И в каждом случае это было не правило, а исключение. "Имперская политика в национальном вопросе также пестра и разнообразна в своих проявлениях, как пестро и разнообразно население империи. Те или иные имперские национальные мероприятия зависели от той или иной политической конъюнктуры, от того или иного соотношения сил, от тех или иных личных пристрастий и антипатий. Но цель всегда ясна: исключение политического сепаратизма и установление государственного единства на всем пространстве империи"[272].

3. Мифологема Российской империи и Восточный вопрос

Огрубляя, можно выделить две основные европейские модели колонизации. В первом случае покоренная страна становилась протекторатной территорией, где сохранялось самоуправление и поощрялась местная культура. Оборотной стороной этой модели был расизм: туземные жители колонии никогда не признавались равными жителям метрополии — не только в юридическом и социальном, но и в просто человеческом отношении. Эта модель была характерна, прежде всего, для Великобритании и Нидерландов. Второй модели была присуща тенденция к непосредственному управлению колониями. Туземное население воспринималось жителями метрополии как равное себе и наделялось гражданскими правами. Оборотной стороной этой модели была установка на ассимиляцию. Этот тип колонизации был особенно характерен для Франции и России.

Экономически вторая модель обычно проигрывала первой, поскольку ставила некоторые моральные пределы эксплуатации завоеванной страны. Так, все территории, вновь включаемые в состав Российской империи, моментально оказывались на государственной дотации, и расход на "прокормление" края (до того кормившего себя самостоятельно) поразительным образом всегда оказывался выше доходов от эксплуатации его богатств. В российской печати уже открыто ставился вопрос: не пора ли остановить этот порочный круг, тяжкой ношей ложащийся на плечи российских налогоплательщиков, есть ли и дальше необходимость включать все зависимые страны в состав своей государственной территории и брать на себя определенную ответственность за благосостояние их жителей как своих граждан, если их можно было бы не наделять правами гражданства и эксплуатировать без всяких комплексов. Однако психологически русские не могли изменить свою колонизаторскую практику. Порой же невыгоды этой модели были очевидны и с политической стороны, и, что еще более серьезно, со стороны идеальной. Парадигмы, равно входящие в имперский комплекс русских, вступали друг с другом в противоречие.

То, как выражались эти противоречия продемонстрируем на примере Восточного вопроса и, в частности, на примере колониальной ситуации в Закавказье, как части Восточного вопроса.

В ХIХ веке Восток был основной ареной соперничества великой морской державы — Великобритании — и великой сухопутной державы — России. Основной смысл английской восточной политики ХIХ века состоял в обеспечении своего господства в Индии. Соответственно, цели англичан сводились к тому, чтобы перекрыть все доступы к Индии как морские, так и сухопутные для других держав и упрочить их для себя, что в значительной мере достигалось через закрепление английского влияния в Южной Персии и на побережье Персидского залива. Основные планы России сводились к обладанию Туркестаном и Закаспийской областью, сохранению и упрочению своих позиций в Персии, установлении гегемонии на Балканах, обладанию Босфором и Дарданеллами, а также к аннексии Армянского нагорья, которое, возвышаясь над низменностями Месопотамии и равнинами Анатолии, давало возможность контроля на Ближнем Востоке. Можно выделить и основные линии соперничества России и Англии в Восточном вопросе. Назовем их: памирская, персидская, армянская и балкано-константинопольская.

Однако Восточный вопрос имел для России центральное значение не только в геополитическом, но и идеальном плане — и в этом отношении его основной смысл состоял в борьбе за Константинополь. С точки зрения центральной мифологемы Российской империи завоевание Константинополя должно было стать кульминационным пунктом создания новой Византии. Надо отметить, что все русско-турецкие войны были довольно популярны в русском народе. Люди не то чтобы рефлексировали их смысл, но ощущали их как нечто внутренне закономерное.

Однако отношение русских к Константинополю не столь простое, как это кажется. Можно даже говорить об особом константинопольском комплексе в сознании русских. Несмотря на то что Второй Рим представлялся вожделенной мечтой, на нем как бы лежало табу. Первый и единственный план реального овладения им относится лишь к годам первой мировой войны, хотя возможности для таких попыток предоставлялись или могли предоставляться и раннее. В период зарождения Российского государства русские цари охотно декларировали захват Константинополя в качестве своей цели, что было козырной картой их западной политики (Запад хотел руками русских покончить с Османской империей и предпринимал попытки подвигнуть Россию на эту войну), но всерьез такая перспектива не рассматривалась вплоть до царствования Екатерины II. В