Читать книгу - "Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже"

мама. В 18:30 мы закрываем магазин и идем домой. Именно там, на этой покатой улице, ведущей к нашему дому, улице Огюст-Бланш, я ощущаю наше глубокое одиночество.

В тот момент мы были совершенно одни в мире – моя мать не получила ни копейки от Жан-Клода, тем более от его отца, для которого я, несомненно, был всего лишь незаконнорожденным. Она не получала никаких пособий, и ее родители тоже не могли ей помочь. Ее скудная зарплата была поистине единственным, что у нас осталось, струйкой воды на дне высохшего русла реки. Моя маленькая ручка в руке матери, школьный рюкзак, покачивающийся на плечах, замерзшие носки – я чувствовал это: существование моей матери было отчаянной борьбой, построенной на несправедливости и брошенности.

Даже сегодня я не могу встретиться с женщиной наедине, не предложив ей свою помощь. Это своего рода условный рефлекс — рефлекс, который стоил мне целого состояния за всю жизнь. Ничего страшного. В моих глазах, как и в рекламе L'Oréal, каждая женщина должна иметь возможность сказать: «Потому что я этого достойна».

40

Именно в те годы вспыхнула земная сила, отдалённые вибрации которой я прежде лишь ощущал: сексуальное желание. Да, невозможно говорить о моём, скажем так, духовном путешествии, не упомянув и другое, более низкое – чувственное.

Конечно, поскольку написано, что в моей семье всегда всё идёт наперекосяк, я воспринимаю эту силу самым извращённым образом.

В одиннадцать лет моей самой большой страстью был Серджио Леоне. Абсолютный гений, режиссер создал совершенно уникальный вид искусства. Один кадр — и вы узнаете его фирменный стиль. На самом деле, он не просто снимает фильмы, он создает Леоне — и никто никогда не смог приблизиться, даже отдаленно, к его неописуемому таланту.

Короче говоря, тогда я всех уговаривал посмотреть и пересмотреть его пять вестернов — его фильмография на тот момент ограничивалась фильмом «Однажды в революции». Я был из тех, кто каждую неделю заучивал наизусть «Pariscope» и «L'Officiel des spectacles», определяя кинотеатры, даже самые отдаленные, где показывали эти великолепные вестерны, снятые в Испании. Я до сих пор чувствую запах этих плохо напечатанных страниц и своих пальцев, испачканных чернилами.

В тот вечер в Монтрее снова показывали «Однажды на Диком Западе» — в трёх совершенно новых кинотеатрах, расположенных в торговом центре в Круа-де-Шаво. Моя мама вызвалась добровольцем. И мы отправились в путь. Мы ехали по, казалось бы, бесконечному, тёмному городу. Кинотеатр был битком набит. Волшебный, почти галлюцинаторный момент: все эти головы были заворожены рысиными глазами Чарльза Бронсона, растянувшимися почти на десять метров в ширину.

Но вскоре моя мать, сидя в кресле, начинает волноваться.

Наконец, она прошептала мне на ухо:

– Парень рядом со мной всё время смотрит на мои ноги. Давай поменяемся местами.

Я охотно согласился, но не понимал: почему мужчина пялится на ноги моей матери во время показа такого шедевра? Как только я сел, мой вопрос сменился беспокойством. Мой сосед действительно был очень странным: не обращая ни малейшего внимания на экран, он продолжал смотреть на меня беглым взглядом. Он выглядел разъяренным, измученным, поглощенным чем-то. Он тяжело дышал, ерзал на стуле, уткнувшись головой в плечи, словно хищник на охоте.

Я в полном смятении. Моя знакомая тревога, тот старый добрый страх, который поглощал меня с рождения, нарастает в конвульсиях, нарушая обмен веществ и возвращая знакомые ощущения: одышку, учащенное сердцебиение, дрожь, бесцветное лицо…

Что этому мужчине от меня нужно? Я ломаю голову, пытаясь угадать его намерения. Его рука скользит по моему сиденью. Я чувствую, как змея ползет по бархату, его пальцы касаются моего бедра. Этот контакт оставляет отпечаток, шрам от которого я ношу до сих пор. Что ему от меня нужно? Меня бросает в жар, словно я сгорела от лихорадки. Я уже не знаю, страх это или непонимание, которое вызывает у меня тошноту.

Наконец, я придумал объяснение: этот человек хочет предупредить меня об опасности — возможно, о пожаре или о чём-то ещё — он хочет меня предупредить. Это единственная идея, которая приходит мне в голову. Не очень-то вдохновлённая, мальчишка, но мне всего одиннадцать.

Наконец, я шепчу матери:

– Мама, этот мужчина меня раздражает.

Недолго думая, моя мать встала, и вот мы, мешая целому ряду зрителей — простите, простите… — в то время как Чарльз Бронсон играл на губной гармонике. Я была вне себя от ярости. Ноги подкосились. Они были как зефир. Я была волной, просто течением паники.

На тротуаре мы все дрожам в унисон: моя мать от гнева, я от неподдельного страха. У Мишель явное преимущество передо мной: она знает, что только что произошло.

– Кто был этот мужчина, мама?

– Сатир.

Ужасное слово произнесено. Термин, теперь забытый. Не знаю почему, но повторяющаяся опасность тех лет — домогательства в кинотеатрах — кажется, полностью исчезла. По крайней мере, я больше об этом не слышу. Тогда же, наоборот, поход в кино всегда нес в себе этот риск: безликое нападение на фоне подлокотников и паукообразных рук…

Кстати, мне известен только один фильм, затрагивающий эту проблему, — «Последний известный адрес» Хосе Джованни. Во время просмотра я почувствовал волну облегчения: наконец-то это глубоко укоренившееся зло, этот Левиафан кинематографа, был признан, официально признан…

По дороге домой Мишель пытается объясниться. Она словно вытаскивает книгу из-под стопки на шкафу. Вся эта история обрушивается ей на голову. Желание, секс, извращение… Внезапно ей приходится пролить свет на этот таинственный мир, который всегда был табу в нашей семье.

Итак, мужчины, женщины, сексуальные отношения, пороки, запретное… Всё охвачено. В последующие дни она даже купила мне иллюстрированную книгу, описывающую радости, прощение, способы размножения. Я рассматриваю картинки, впитываю их, учусь.

Больше всего мне запомнилось, и это характерно для моей истории, что этот урок полового воспитания был спровоцирован извращенцем, эксгибиционистом. Это точно про нас: после столь долгого ожидания моя мать вынуждена в панике, и более того, заглядывать в эту сложную тему через черный ход, темный и мрачный – через дверь порока.

В основе всех этих внезапно возникших вопросов лежит другой, более личный, более прагматичный: почему моя мать позволила мне занять свое место в киноиндустрии? Зачем подвергать меня опасности? Меня посещает подозрение — я измученная душа — что она принесла меня в жертву, отдала извращенцу. Сегодня я просто верю, что она думала, что этот мерзкий тип успокоится в присутствии ребенка — неудачная попытка.

Пока я пишу эти строки, каждую