Читать книгу - "Графомания. Не прислоняться - Виталий Штольман"

– На пенсии.

– И что?

– А как вы думаете, почему я на пенсию ушел?

– Она же ждет. Всю жизнь ждет!

– А мне какое дело до того, что кто-то меня ждет. Уходите!

– Не уйду! – она подскочила и топнула ногой, подняв летнюю пыль.

– У меня ружье.

– Я помню, чеховское, – руки Алены сплелись крестом и высказывали общую позицию тела и разума, – Пока не напишите, не уйду.

– Долго под забором у меня не просидите! – Петровский юркнул в калитку и закрыл ее на засов.

– Нет, и еще раз нет! – сначала через забор перелетела ее сумка, а затем и нога.

– Что вы делаете?

– Перелезаю через забор, вы не видите? – женщина водрузилась сверху.

– Урок жизни получен. Надо было гвозди прибить или стекло приклеить. Этим вот и займусь в ближайшем будущем.

– Прекратите бухтеть, идите писать письмо.

– Не буду ничего писать, – Арсений Григорьевич полнился праведным возмущением, – Девушка, это частная собственность, покиньте территорию, а то я позвоню участковому.

– А мне можно, я – дочь, – она спрыгнула с забора и схватила сумку.

– Никакая вы мне не дочь. У меня эти самозванцы раз в неделю приходят, и вы – такая же как все, что желают испортить мой уют в хтони.

– Нет, не такая. Где у вас чайник?

– Зачем вам чайник?

– Гостью с дороги надо напоить чаем, тем более я маминых ватрушек привезла.

– Свежие? – заинтересовался Петровский.

– Ага, мама в ночь пекла. Сказала, что вы любите.

Из дома вышел Рыжий Василич и начал, урча тереться о ногу гостьи, за что получил порцию заслуженной ласки.

– Предатель! – хмыкнул Арсений Григорьевич, – А я тебя от собаки спас, между прочим. И так ты мне отплатил, Брут?

– Ну, что будем пить чай с ватрушками? – Алена подхватила кота и обняла, – Будем же, Рыжий Василич, будем?

– Хорошо! – сдался писатель, – Потом я напишу письмо вашей матушке, и вы уедете.

– Посмотрим.

К вечеру гостья не уехала, как и через следующие две недели, посвященные парко-хозяйственным будням в доме и на участке Петровского. Ему сие дико не нравилось, но уезжать назойливая «дочь» не желала, мастерски отбиваясь от череды попыток сплавить ее и находя все новые и новые причины остаться.

Когда температура души Арсения Григорьевича дошла до точки кипения, он завел старенький автомобиль и затребовал от Алены срочных сборов, ибо намеревался отвезти ту к матушке в Пензу. Она противилась, ревела, скандалила, била посуду, снова ревела, но все же сдалась. Пять часов ехали молча, это были самые долгие пять часов в жизни писателя.

– Зайдете с мамой повидаться? – женщина прервала долгое молчание у своего дома.

– Нет.

– Она будет рада.

– А я буду рад вновь остаться в компании Рыжего Василича.

– Злой вы.

– Знаю.

– Мне не надо вашего наследства.

– Ну, конечно. Именно поэтому ваше с матерью детективное агентство и нашло мою скромную лачугу.

– Зря вы так.

– До свидания, Алена! – Петровский нажал на газ и отправился восвояси.

В деревне писателя встречали Рыжий Василич, участковый Ребров и… Театральная барабанная дробь… И сгоревший дом.

– Вы – Петровский Арсений Григорьевич? – поинтересовался страж правопорядка.

– Я.

– Ваш дом?

– Мой. Был.

– Ваш кот?

– Мой. Есть.

– Хорошо. Передаю вам по накладной, – он вернул Рыжего Василича хозяину, – Шучу. Я вас тут уже заждался, а вас все нет и нет.

– Что тут произошло?

– Ведется следствие.

– Есть подозреваемые?

– Есть свидетельские показания.

– Чьи?

– Секундочку! – участковый открыл кожаную папку с молнией, – Гражданка Коневская Вера Степановна, проживающая по адресу: деревня Пронькино, улица Ленина, дом семнадцать. Знаете такую?

– Знаю.

– Кем она вам приходится?

– Я молоко у нее покупаю.

– И все?

– Да.

– Так и запишем: «Родственных и романтических связей выявлено не было», – участковый закрыл кожаную папку с молнией.

– Так чего тетя