Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

успею пожалеть, что не родился наследником лоденского банкира, прежде чем окончательно высохну на этом марше?

Задачка не решалась. Условия никак не сходились с ответом. С ямами я мог жить — сидеть на месте, как терпеливый стервятник на падали, раскапывать песок, выжимать влагу по капле, звеня слепнями на всю округу и нервно вздрагивая от каждого шороха. Но не идти. Для дороги нужен запас, крепкий, надёжный запас в булькающей таре, а для запаса — тара и большая вода разом. Тара и большая вода в этой бескрайней пустоши существовали в одном-единственном известном мне месте.

Под тяжеленной плитой. У колодца. В мёртвом городе, где кто-то маленький ходит след в след, не оставляя шума, а кто-то большой и хозяйственный складывает кости кучками по углам.

— Ну что, — сказал я фляге, поболтав её у самого уха. — Домой?

Фляга булькнула двумя последними глотками. Звук получился жалкий, сиротский. Возражений по существу она не имела.

Перед обратной дорогой я наведался к своей яме. Раскопал тщательно заглаженное с вечера место, обдирая ногти о мелкие, острые камешки, дождался, пока на самом дне углубления снова проступит тёмное, маслянистое пятно, и принялся за работу. Тряпка, песок, жгут. Скрутить, надавить, выжать. Отработал скруткой ещё четыре глотка: два сразу в себя, два бережно слил во флягу. Слепни прилетели уже на втором отжиме — куда же без них, эти крылатые твари чуяли влагу вернее любой лозы в руках деревенского знахаря. Я уже не дёргался и не пытался от них отмахиваться. Просто работал под их монотонный, зудящий звон, быстро, по-воровски, стиснув зубы и стараясь дышать через раз, чтобы не терять влагу изо рта. Ушёл я раньше, чем звон набрал силу и превратился в густой, привлекающий хищников гул.

Яму закопал тщательно. Заровнял ладонью каждый бугорок, валун-метку проверил, легонько пнув его носком ботинка — сидит крепко, не сдует. Кубышка работала. Медленная, звонкая, грязная — но моя собственная.

Четыре глотка во фляге. Тяжесть на поясе, смешная для любого, кто хоть раз видел полноводную реку или стоял под проливным дождём. Но здесь она грела бедро не хуже раскалённой печки. Я поймал себя на том, что иду по утреннему холодку и скалюсь в дурацкой, счастливой улыбке. В Лодене за такую воду, мутную и густо пахнущую прелой землёй, не дали бы и медной монеты в базарный день. А здесь я шёл с настоящим богатством на поясе и всё время нервно проверял пробку огрубевшими пальцами — не открутилась ли, не протекает ли драгоценная влага на песок.

Обратная дорога заняла полдня чистого хода. Солнце, или то белесое, размытое пятно, что его заменяло за слоем вечной пыли, висело ровно над головой, выжимая из меня скупой, липкий пот. Ноги вязли в сыпучем песке, икры сводило от напряжения. Я шёл, стараясь ступать ровно, ставить ногу на всю стопу, беречь сбитое дыхание и пореже смотреть на горизонт, который издевательски не приближался ни на шаг. Этот переход принёс мне одно открытие из разряда приятных — огромная редкость в здешних краях, заношу в личную коллекцию чудес, где-то между тем, что я ещё жив, и тем, что у меня есть оружие.

На полпути, немного в стороне от моего прямого маршрута, над ровным, ничем не примечательным пустым местом висел знакомый мерзкий звон. Слепни. Целое облачко жирной, переливающейся зеленью мошкары толклось низко над песком, где на глаз не было вообще ничего: ни ямы, ни влажного тёмного пятна, ни дохлой выпотрошенной ящерицы. Просто кусок гладкой пустыни.

Для всех нормальных людей — ничего. А для меня, с моим недавно выученным правилом третьим — там была вода. Слепни знают мокрое. Это их хлеб, их вера, их проклятый компас. Они и без меня его отлично знали, просто раньше я был слишком туп и занят собственным выживанием, чтобы уметь читать их доносы.

Я не стал копать. Во-первых, время поджимало, жажда уже начинала легонько, но настойчиво царапать сухое горло. Во-вторых, звенеть на всю пустыню второй раз за день, привлекая внимание всего, что тут ползает, скользит и ходит на разном количестве лап, мне совершенно не хотелось. Я просто запомнил это место. Впечатал его в память намертво, выжег калёным железом: третья гряда от моего косого камня, вершина похожая на сгорбленную стариковскую спину, ровная плешь под ней, заметная по двум валунам, нелепо лежащим друг на друге.

Запасная яма. Моя невидимая кубышка на чёрный день — чернее нынешнего, если такие вообще бывают в природе и не ведут сразу в гроб. Дёсны, кстати, тоже молча согласились поучаствовать в разведке: у самой плеши под ними противно и тягуче заныло. Два независимых доносчика, слепни и собственные зубы, указали на одно и то же место. В любом суде это сошло бы за неопровержимое доказательство.

Второе открытие лежало в неглубокой ложбине у самого подступа к городу, куда я добрался, когда серость небес стала гуще и тяжелее. И было оно из разряда крайне полезных, но совершенно безрадостных.

Кости. Не аккуратной, собранной чьими-то заботливыми руками кучкой, как в городских руинах, а россыпью. Старой, полузанесённой песком и выбеленной местным солнцем до состояния хрупкого мела. Крупный, мощный костяк. Череп с лошадиную голову, только раза в два массивнее и тяжелее на вид, с обломанными толстыми рогами у самого основания. Рядом — второй такой же, чьи выгнутые рёбра торчали из бархана, как шпангоуты давно сгнившей на берегу лодки.

Вьючные твари. Здесь когда-то лёг караван — или то жалкое подобие, что от него оставалось к моменту, когда измученные животные добрались до этого места и рухнули, чтобы больше не встать.

Я подошёл ближе, стараясь ступать мягко и не тревожить песок вокруг. От костей не пахло ничем, кроме древней, сухой пыли. Между рёбер первого костяка, в окаменевших, намертво спекшихся складках истлевшей упряжи, я заметил тусклый блеск. Порылся пальцами, обдирая кожу о сухую шершавую кость, и с трудом вытащил находку. Бронзовое кольцо. Густо покрытое слоем зелени, тяжёлое — родной брат-близнец тех колец, что торчали в каменных плитах у поилки в мёртвом городе. А к нему намертво прикипел моток широкого ремня.

Кожа задубела до состояния камня, превратившись в дерево, стала твёрдой, как хорошая дубовая доска. Я сел на корточки, уложил ремень на колено и принялся его разминать. Гнул туда-сюда с хрустом, ломая сухую корку, сбивал наросший песчаный панцирь ногтем, рискуя его сорвать. Руки ныли от напряжения, покалеченные пальцы левой стреляли болью, но я не останавливался.

И кожа поддалась. Она ожила, потеплела