Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

меня был свой, по-нищенски простой, но надёжный: от одной вспышки до следующей я начал заново обматывать стёртую ногу сырой портянкой. Не торопясь, методично, с правильной заправкой края под лодыжку. Вспышка. Закончил. Потом, для верности, размотал и засек время ещё раз — тот же самый результат, ровно одна намотанная портянка и крошечный довесок на узел.

Промежутки между ударами света были идеально равными, секунда в секунду, один в один. Кто-то там, у горизонта, бил в мёртвую землю ослепительным светом. Размеренно, методично, как огромная машина, и ни разу не сбивался с ритма.

Я стоял на коленях на вершине гряды и просто смотрел. Радость не пришла. Пришла только крупная, неконтролируемая дрожь в коленях и злое, едкое облегчение. Наконец-то в этом проклятом мире появилось хоть что-то, куда можно было идти. Даже если до этого далёкого «куда» я успею высохнуть, сдохнуть и превратиться в мумию три раза подряд.

«Идите к столбу света», — монотонно бубнил Веллер на инструктаже. Охотно, господин инструктор. Столба, правда, здесь не было и в помине. Был только этот ровный, терпеливый, пульсирующий свет — единственный живой пульс на всю мёртвую тьму вокруг. Если на этой изнаночной стороне Песков вообще существовал выход к своим, он стоял именно там, где сейчас била эта тонкая жилка.

А ещё у меня неожиданно появились часы.

Вспышка, темнота, снова вспышка. Пески, оказывается, умели тикать. Теперь можно было хоть как-то мерить путь, отсчитывать отрезки привалов, планировать жалкие крохи сна. Можно было сказать себе: «Я пройду ещё три сотни вспышек и упаду» — и это уже что-то значило. Это был настоящий план.

Жилка света стояла наискось от линии песчаных гряд. Прикинув углы, я понял: если упрямо идти вдоль волн и на каждом гребне забирать чуть левее, рано или поздно выйдешь точно на неё. Сколько идти? По прямой математике выходило страшно много, до тошноты. Свет был мал, как крошечная трещинка в раскалённой печной дверце. Дней десять пути? Пятнадцать? С флягой, в которой плещутся два жалких глотка тухлой воды, об этих сроках стоило думать крайне осторожно, короткими, мелкими мыслями. Желательно мыслями длиной не больше чем в один тяжёлый шаг.

Но зато теперь у моей дороги был конкретный конец. Шаги те же, песок всё тот же, фляга всё такая же безнадёжно пустая. Но идти к свету, зная цель, было для головы куда проще, чем просто брести наугад прочь от мертвого города.

Я досмотрел до следующей ослепительной вспышки, чтобы намертво запомнить нужное направление по изгибам ближайших гребней, и начал осторожно спускаться в низину, страхуясь обломком камня.

На середине склона я остановился и по старой дворовой привычке оглянулся назад.

Внизу. У самого подножия моей гряды, в полусотне шагов подо мной, на ровном чёрном песке стоял маленький силуэт.

Неподвижный. Тонкий. Абсолютно тёмный на фоне песка — я бы не разглядел его очертания вовсе, если бы не смотрел сверху вниз.

Он стоял, повернувшись лицом сюда. Ко мне. И не прятался — впервые за всё это долгое, изматывающее время он даже не пытался слиться с тенями или нырнуть за спасительный гребень. Как будто после долгого ночного наблюдения наконец-то решил, что этот хромой кусок мяса вполне годится для официального знакомства.

Очередная вспышка на горизонте мигнула — далёкая, слабая, рассеянная, но ровно на один гулкий удар сердца чёрный песок внизу стал на полтона светлее.

Когда мои глаза снова привыкли к вернувшейся темноте, силуэта внизу уже не было. Ни звука ухода. Ни шороха. Только пустой песок.

Глава 7. Стёртый след

Ночь я провёл под грядой, зарывшись в песок по плечи — так теплее. Этому нехитрому ремеслу меня научили ещё лоденские чердаки, где от ночных сквозняков спасались только в кучах гнилого тряпья или под чужим боком. Здесь чужого бока не предвиделось даже в самых смелых мечтах, а тряпьём служила собственная пропылённая куртка, поэтому я просто ввинтился в склон, как больной дождевой червь. Песок холодил. Он был колючим, жёстким, он лез в уши, забивался под воротник и противно скрипел на зубах при каждом неудачном сглатывании. Удовольствие, прямо скажем, сильно ниже среднего, но выбирать в Песках не приходилось: либо мёрзни на ветру, либо терпи скрип. Спал я кусками, вполглаза, постоянно проваливаясь в липкую, тяжёлую дрёму и тут же, с судорожным вздохом, выныривая обратно. После маленького силуэта у подножия бархана, который мерещился мне теперь в каждой движущейся тени, сон шёл туго.

Раза три я просыпался от частого, панического стука собственного сердца. Оно колотилось где-то высоко в горле, гулко и мерзко, мешая дышать. Я лежал, зажмурившись, боясь пошевелиться или лишний раз втянуть носом стылый воздух, и слушал пустыню. Пустыня молчала. Это было не то расслабленное молчание, когда вокруг просто никого нет. Это было напряжённое, звенящее молчание замершей перед прыжком твари. Силуэт не возвращался. Или, что гораздо хуже, приходил так, что я не слышал. Об этом втором варианте я старался не думать лёжа, потому что от него нестерпимо тянуло вскочить, отряхнуться и бежать куда глаза глядят, спотыкаясь о камни. А бежать в Песках ночью — верный способ стать сытным кормом для тех, кто видит в темноте лучше тебя и не ломает ноги на бегу.

До «утра», пока небо над грядами не начало наливаться грязной, пыльной серостью, я гонял в голове одну и ту же задачку. Простая, в сущности, арифметика. На уровне приютской школы. Из тех паскудных задачек, что решаются только собственной шкурой.

Дано: жилка света у горизонте. Тот самый столб, к которому нам велели идти смотрители врат. Идти до неё, по самым добрым и щедрым прикидкам, дней десять. Скорее — значительно больше: добрые прикидки в этом проклятом месте дохли первыми, ещё на этапе составления в уме. Я мерил расстояние слезящимися, воспалёнными глазами, понимал, что ни черта в этих одинаковых барханах не смыслю, и мысленно накидывал сверху ещё пару-тройку дней. Просто для верности.

Ещё дано: моя фляга, в которой уныло плещется ровно два глотка. Яма, если над ней попотеть, даёт глоток за час изматывающей работы жгутом, и это только пока мокрое песчаное гнездо не выжато досуха. Человеку в дороге надо глотков пять в день. Минимум. Иначе он перестаёт быть человеком в дороге, колени у него подкашиваются, распухший, как губка, язык забивает глотку шершавой пробкой, и он становится живописной приметой на обочине. Безымянным костяком, по которому следующие неудачники будут сверять маршрут.

Вопрос: сколько раз я