Читать книгу - "«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд"

то заметим, что ему не терпится объяснить фамилию «Боткин» как «делающий ботики – изысканную обувь» (71/116) в совершенно неподходящем контексте, как если бы он руководствовался здесь какими-то личными соображениями5. Еще одна ссылка Указателя приводит нас к следующему:

Профессор Пардон заговорил теперь со мной: «У меня было впечатление, что вы родились в России и что ваша фамилия что-то вроде анаграммы Боткина или Бодкина?»

Кинбот: «Вы меня путаете с каким-то беженцем из Новой Зембли» (саркастически подчеркивая «Новой») (894/307)

Боткин, как и Набоков, – знаменитая русская фамилия. Писатель и переводчик Василий Петрович Боткин (1812–1869) был дружен с Тургеневым6. Доктор Евгений Сергеевич Боткин, лейб-медик Николая II, был расстрелян вместе с императорской семьей 16 июля 1918 года в Екатеринбурге. Сергей Дмитриевич Боткин (1869–1945) был самой выдающейся фигурой в монархических кругах русского Берлина двадцатых годов, равно как Владимир Дмитриевич Набоков был самой выдающейся фигурой либерального крыла эмиграции, пока он не был застрелен в ходе еще одной послереволюционной конфронтации7.

В Комментарии особенно любопытно упоминание профессора Боткина, которое не учтено в Указателе, как будто в нем заключено слишком много информации: «Говоря о главе раздувшегося Русского отделения, профессоре Пнине, настоящем тиране по отношению к своим подчиненным (по счастью, профессор Боткин, числившийся в другом отделении, не был под началом у этого карикатурного буквоеда) <…>» (172/180). Поскольку «профессор Боткин» не был нигде упомянут ранее и никогда не появляется собственной персоной, само представление его в этом фрагменте подразумевает, что каждый, кто знает преподавательский состав Вордсмитского университета, немедленно вспомнит этого профессора Боткина. Поскольку это русский, было бы естественно предположить, что когда-то он преподавал на русском отделении, в то время как оговорка «по счастью», которая относится к человеку, не играющему в Комментарии никакой роли, может быть объяснена только тем, что Боткин этот не кто иной, как сам Кинбот8.

Кинбот преподает на отделении, возглавляемом доктором Натточдагом, шведом, судя по фамилии; и, по всей видимости, он часто работает в исландском собрании Вордсмитской университетской библиотеки (см. прим. к стр. 949–2/322). Он отклоняет приглашение прочитать «лекцию о “Халли-Валли” (как она выразилась, смешав чертог Одина с заглавием финского эпоса)» (Предисловие, 32), как если бы он был экспертом по Вальхалле, «Калевале» или чему-то подобному. Другими словами, он, вероятнее всего, работает на Отделении скандинавских исследований, и действительно, его земблянский язык несет на себе отчетливый след как нордических, так и славянских элементов, в то время как земблянские топонимы «Одевалла», «Фалькберг», «Готланд» (Gothland) и «Кронберг» перекликаются с такими топонимами южной Швеции, как города Уддевалла и Фалькенберг, остров Готланд (Gotland) и округ Крунуберг.

Очевидно, что профессору Кинботу многое в Нью-Уае в новинку: он говорит, что знаком с Шейдом всего несколько месяцев – срок, который невозможно преуменьшить. Он говорит, что был заброшен в Америку под фамилией Кинбот в октябре прошлого, 1958 года, и даже если мы можем усомниться в том, что Чарльз II приземлился на парашюте, сама дата его прибытия представляется вероятной, поскольку объясняет, почему он все еще так плохо осведомлен о таких поголовных американских увлечениях, как баскетбол и бейсбол.

Кинбот или, точнее, Боткин (будем все же называть его Кинбот, поскольку своей новой идентичностью он полностью заслоняет прежнюю), вполне вероятно, является русским эмигрантом, который до самого последнего времени жил в одной из Скандинавских стран. Несмотря на это, его английский безупречен, хотя порой не так гибок: он не Пнин. Двадцать лет назад Кинбот, по его словам, переводил Шейда на земблянский. В Комментарии он с легкостью имитирует стиль прозы Шейда и достигает чудес красноречия. Он хорошо знаком с английской поэзией, узнает в редком слове «stillicide» («стилет застынувшей капели») отсылку к стихотворению Томаса Харди, мимоходом каламбурит с именем такого малоизвестного стихотворца, как Томас Флэтман. Кинбот презирает, за исключением Шейда, сотрудников Английского отделения, по крайней мере тех, кого упоминает: профессора Хёрли, профессора К. и ассистента Джеральда Эмеральда.

Если Кинбот вырос под присмотром английской гувернантки в семье русских эмигрантов-монархистов – в эмигрантской семье9, «еще не успевшей обнищать, еще жившей призраками своих петербургских привычек», как пишет Набоков в «Соглядатае»10; если он прожил большую часть жизни в одной из Скандинавских стран, вероятнее всего в Швеции11; если он там работал в университете на Английском отделении, – тогда все улики сходятся или сходятся в той мере, в какой можно ожидать: его языки (английский, русский и земблянский), его образование и эрудиция, занимаемое им место в Вордсмитском университете и его презрение к местному Английскому отделению12; земблянская география (идущий с севера на юг горный хребет, образующий южную границу страны обрыв – сам Кинбот колоритно описывает его как «несудоходный канал», отрезающий страну от «материка безумия», 149/159); земблянское политическое устройство и даже имена земблянских королей (имя Карл с большим отрывом лидирует в списке самых популярных имен шведских монархов; Карл XVI Густав (англ. Charles XVI Gustav), чье имя перекликается и графически обыгрывается в имени Карл Ксаверий Всеслав (Charles XaVIer Vseslav), во время написания «Бледного огня» уже был кронпринцем); и – самое главное – безжалостная ностальгия по стране, которая не является ни Скандинавией, ни Россией, ностальгия, которая преследует Кинбота13.

Побег и испуг

Почему Кинбот перебрался в Америку, если у него было место в скандинавском университете, почему он живет в постоянном страхе преследования? Кинбот рассказывает, как по его прибытии в Соединенные Штаты Сильвия О'Доннель призывала его быть начеку в отношениях с Шейдом: «<…> мальчик строго мужского пола и, вообще, Вашему Величеству с этих пор придется быть значительно осторожнее» (691/286–287). Несмотря на это, Кинбот ведет себя легкомысленно, за что ему и приходится поплатиться – по крайней мере, в его воображении. На ранних стадиях первого чтения романа нам бросается в глаза кричащее и абсурдное имя «молодого преподавателя в зеленом бархатном пиджаке» – Джеральд Эмеральд[24], который называет Кинбота «Великий Бобер» и чей галстук бантом мстительный Кинбот распускает, «проходя мимо» (Предисловие, 31). Если на протяжении Комментария неприязнь Кинбота к Эмеральду не ослабевает, то причина этой неприязни проясняется в Указателе имен, а то и раньше: Эмеральд отверг ухаживания Кинбота, и тот опасается, что молодой ассистент все откроет и сделает его мишенью для насмешек. Каждое новое проявление несомненной гетеросексуальности Эмеральда, как и его вполне однозначной гомофобии («расфуфыренная куколка» («quite the fancy pansy»[25]), – говорит он о старой фотографии Чарльза II, 894/308), только усиливают страх и отвращение Кинбота.

Так он сообщает, что однажды ночью гольдсвортовский черный кот вдруг появился