Читать книгу - "Царь. Книга 2 - Никита Хорошев"

вольного государева ратника, с ножом кинулся! Государевой воле противиться удумал! За то и принял в зубы, да жаль, что не до смерти!

— За своим, речешь? — Барятинский нервно хохотнул, но смех вышел жалким. — Твоего здесь лишь навоз за конюшнями, что ты выгрести не успел, смерд московский!

Но его слова, вместо смеха, вызвали глухой ропот. Князь Барятинский замер, открыв рот. Он обвел взглядом Гаврилу — босого, оборванного парня с холодным, жестким прищуром. А затем перевел взгляд на своих же вооруженных людей.

Эти ратники, стоявшие полукольцом, вдруг перестали казаться надежной стеной. Это были такие же дети боярские, служилые люди мелкого пошиба, как и отец Гаврилы. Вся разница, что то были вои по мелкому «отечеству», а не «по прибору», но и те и другие обязанны служить за клочок земли. И они прекрасно понимали парня, стоящего на крыльце. Указ государя коснулся каждого из них, освобождая от страха оказаться в той же кабале, если урожай сгорит или лошадь падет в бою.

По толпе ратников прошел едва заметный, но отчетливый ропот. Кто-то неодобрительно хмыкнул, глядя на валяющегося Клима, кто-то понимающе кивнул словам Гаврилы. Сабли, еще мгновение назад блестевшие на солнце, начали неохотно, медленно прятаться в ножны, опускались луки. Они не станут рубить своего, да еще и прикрытого указом Великого князя, ради жирного приказчика.

Барятинский, будучи опытным удельным волком, мгновенно всё понял. И это понимание ударило его по гордости сильнее кувалды. Свои же ратники отказывались слепо подчиняться ему, оглядываясь на московскую волю.

Князь скрипнул зубами с такой силой, что хрустнуло в челюсти. Лицо его побледнело от сдерживаемой желчи. Он сделал глубокий вдох, пытаясь сохранить хотя бы видимость хозяйской власти.

— Отдай ему грамоту, — процедил он сквозь зубы, не глядя на Клима.

Приказчик, не веря своим ушам, с ужасом посмотрел на господина.

— Княже-батюшко… А сребро-то как же?..

— Неси, пёс! — рявкнул Барятинский так, что Клим подскочил, забыв про боль. — И чтоб духу твоего, выродка москальского, на земле моей боле не было!

Гаврила усмехнулся одним углом губ, глядя, как трясущийся приказчик скрылся в избе.

— Погоди, княже. Указ-то ты на площади целовал, — громко, с издевкой в голосе произнес юноша. — А в указе том писано: ратников тех вольных сбирати, подводы им государевы давати, да в чести на Москву слати. А посему — телегу давай. И коня тяглого. И харчей в дорогу на месяц. На всю семью Корсаковых.

Лицо князя пошло красными пятнами. Если бы взглядом можно было испепелять, от Гаврилы остался бы лишь мокрый пепел.

— Выдать ему… — Барятинский едва сдерживался, чтобы не сорваться на визг. Он чувствовал, как власть утекает сквозь пальцы прямо на глазах у его двора. — Телегу мельникову дайте, самую ветхую. И мерина того, кривого, что на заднем дворе. Крупы отсыпьте, самой дрянной!

Он резко повернулся к Гавриле, тыча в него унизанным перстнями пальцем.

— А опосля — прочь! И чтоб ты, гнида, боле на пути моём не вставал! Ежели сойдемся в степи аль в лесу — живым не уйдешь, клянусь Богом!

— А ты сперва повстречай, Ольгович, — дерзко, с открытым вызовом бросил Гаврила.

Он обернулся к избе, из которой медленно выползал приказчик, держась за стенку.

— Клим! — прикрикнул юноша так властно, как не всякий воевода смел. — Долго ли мне кабальных грамот ждать? Ворочайся, туша заплывшая, государь ждать не любит!

Клим, размазывая кровь по лицу, молча швырнул ему свернутый в трубку пергамент.

Гаврила поймал его на лету. Развернул. Его имя. Имя матери. С печатью Свенского монастыря и перекупной росписью.

Он медленно разорвал обе грамоты пополам. Затем ещё раз, и ещё пока от бумаги не остались лишь обрывки. И швырнул их прямо в весеннюю грязь у ног приказчика.

Ратники во дворе молча расступались, провожая его взглядами, в которых плескалось мрачное, суровое одобрение. Гаврила Корсаков сбежал по ступеням и пошёл к заднему двору, забирать вытребованного хромого мерина и телегу. Его ждала мать, ждали младшие. И ждала дорога.

Глава 12

Совещание выжало из меня все соки, оставив после себя лишь гулкую пустоту в голове и свинцовую тяжесть во всём теле. Едва доплетясь до своих покоев, я рухнул на постель, даже не скинув сапог, и отдал короткий приказ дежурившему у дверей Плещееву: следить, чтобы каждые три часа для меня была готова новая порция овсяной жижи.

Так и прошли следующие двенадцать часов — в рваном, лишённом сновидений и мыслей полузабытьи, которое регулярно прерывалось коротким пробуждением и приёмом пищи. Когда я наконец поднялся на ноги, то не чувствовал себя отдохнувшим в полной мере — скорее, собранным и по-деловому сосредоточенным, словно хорошо отлаженный механизм, готовый к новой работе.

Умывшись ледяной водой из таза, я сел за массивный дубовый стол, который ещё накануне повелел перенести прямо в спальню. Передо мной лежали стопки чистого пергамента, загодя приготовленные писчие принадлежности и первые, самые общие наброски подготовленных списков по приказам.

Но всё это было вторично, ибо централизованное государство начинается не с войска и не с институтов управления. Оно начинается не с грозных указов, зачитанных на площадях, и даже не с казны, ломящейся от серебра. Настоящее, монолитное, спаянное намертво государство начинается с мер и весов. С единого, незыблемого стандарта, прошивающего всю страну от глухой поморской заимки до стольного града, не оставляя места ни для удельного разнобоя, ни для купеческого лукавства.

В это время, на Руси, как и в остальном мире в целом, с этим творился первобытный, непроглядный хаос. Косой сажень, маховая сажень и с десяток иных саженей, локтей, пядей, вершок — всё это мерилось в буквальном смысле на глазок. Пуды и гривенки разнились от города к городу. И пока этот фундамент будет жидким, словно весенняя распутица, любое моё грандиозное строительство рано или поздно перекосится и рухнет.

В первую очередь, мне нужен был метр. Эталонный метр, от которого можно будет плясать дальше, выстраивая стройную, неумолимую десятичную систему измерений, обязательную для всей Державы.

Я закрыл глаза, позволяя памяти сотен жизней всплыть из тёмных глубин сознания. Я помнил, как выглядел этот эталон — строгая платиново-иридиевая линейка, бережно хранимая в Севре, близ Парижа, в Палате мер и весов, где поддерживалась постоянная температура. Но куда важнее зрительной памяти была память физическая. Я помнил длину метра мышцами, костями, сухожилиями. Руками десятков людей, живших в разные эпохи и работавших с точными измерениями. Руками архитекторов и простых строителей, что отмеряли расстояния на деревянных лесах и стальных балках небоскрёбов. Руками портных, привычно перекидывающих сантиметровую ленту через шею. Руками столяров, отпиливающих доски, и землемеров, тянущих мерную цепь