Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

и писарь отпер латунный замок. Стали выдавать изъятое имущество.

Мне вернули мой кхопеш.

Я стоял на мокром деревянном перроне чужого города, держал в кулаке кривую бронзовую полосу, и пальцы дрожали сильнее, чем на поверке. Два года эта штука была продолжением моей правой руки. Четыре дня её не было, и все эти четыре дня рука сама уходила к пустому месту на бедре и возвращалась ни с чем.

— Расписывайся, — сказал писарь, подвигая ко мне растрепанную книгу в кожаном переплете. — «Клинок бронзовый, кривой, зазубрина у сгиба, вынесен из-за врат».

Я взял перо и расписался.

— Носить в городе не смей, — предупредил распорядитель. — Держи в сундуке под замком. Увижу на поясе — отберу и напишу рапорт.

— А зачем тогда отдали?

— Затем, что вынесенное принадлежит вынесшему, — ответил он с унылой привычкой человека, повторяющего правило в сотый раз. — Закон такой. Дурацкий, по-моему, но закон.

Я завернул холодную бронзу в сухую тряпицу и уложил на само дно мешка, поближе к леденцам.

* * *

Хойт окликнул меня у самого выхода, когда нас уже строили в две шеренги.

— Ну, прощайте, — сказал он, поправляя суконную манжету. — Мне налево, вам направо.

— Прощайте, господин Хойт.

— Возьмите. — Он сунул мне в ладонь плотную картонную карточку с тиснёным адресом. — Академия, флигель закупок, спросить Хойта. Если однажды решите продать вашу единственную вещь — приходите ко мне, а не к тем, кто найдет вас сам. Я хотя бы честно торгуюсь.

— У меня нет никакой вещи.

— Ну разумеется, — ответил Хойт. — Всего доброго, Марк.

Он пошёл к трамвайной остановке, чуть сутулясь под тяжестью кожаного саквояжа, и через минуту его дорожное пальто затерялось среди прохожих.

Карточку я не выбросил. Засунул за пазуху, рядом с костяной фишкой.

Не оттого, что собирался торговать. Просто человек, который двадцать лет собирает знаки и знает про подметальщика больше Стражи, — не тот знакомый, которого забывают на перроне.

* * *

Нас везли через полгорода в двух крытых повозках.

Я примостился у самого борта, где брезент плотно не сходился, и глядел в щель.

Маренгольм стоял на воде. Вместо переулков — широкие каналы, вместо подворотен — причальные столбы и лодки у каменных ступеней. Через каждые сто шагов поднимался горбатый чугунный мост с фонарями по перилам. Фонари горели все до одного, хотя часы на башне показывали четыре часа дня.

Потом я сообразил, в чём дело.

Настоящего дня в этом городе не бывало. Стояло ровное белое сияние, и в нём растворялись и сумерки, и тени, и часы. На улице работали лавки, мальчишки бежали из школы, извозчики кричали на лошадей, а над крышами висело свечение, от которого не падало чётких теней.

— Тут не темнеет? — спросил я у солдата, сидевшего напротив.

— Летом нет, — буркнул он. — Зимой на два часа сереет, да и то не каждый день. Привыкнешь. Тут все с плотными шторами спят, а кто побогаче — с двойными.

Он проговорил это привычно и равнодушно, словно о затяжном дожде.

Я смотрел на прохожих в брезентовую щель. Они жили здесь каждый день. Покупали рыбу, торговались из-за копеек, ругались — в трёх милях от столба, через который реальность утекает за врата. Дом Первого Сна в Виндхольме прятал свои врата под слоем гранита за двойным оцеплением, и всё равно у решётки ночевали перепуганные родные. А здесь дыра уходит столбом в облака, а под ней сушат бельё на веревках.

Человек ко всему привыкает. Это одновременно лучшее и самое страшное, что я о нас знаю.

* * *

Академию я узнал ещё до того, как повозка затормозила.

Слева вдоль набережной потянулась стена — тёмная, из тёсаного камня, высотой в два человеческих роста, с чугунными спицами поверху. За ней поднимались тяжелые корпуса с узкими окнами. На дворец это ничуть не походило — скорее на крепость. Над резными воротами висел герб княжества, а под ним стояли выбитые буквы: «Академия Великих Врат».

У входа дежурили двое часовых и трое парней постарше нас — в тёмных куртках с серебряным кантом, при поясных ножнах. Один из них курил, небрежно опершись о тумбу.

Наша повозка миновала парадные ворота.

Мы свернули в узкий переулок вдоль той же стены, отмерили ещё сотню шагов и въехали в другие ворота — деревянные, с простым засовом, без всякого герба. Двор за ними оказался мощёным и пустым. В глубине высился приземистый трёхэтажный корпус с толстыми решётками на окнах первого этажа.

— Прибыли, — сказал распорядитель. — Корпус надзора при Академии. Выгружайтесь.

Вот и разница.

Академия — за стеной, в сотне шагов, с гербом и парнями при поясах. А мы — при Академии. Как дровяной сарай при господском доме.

— Кто мы здесь? — спросил я у распорядителя, подбирая мешок.

Он смерил меня взглядом.

— Ты — водник первой глубины из аномальной партии, состоящий под надзором до особого распоряжения, — ответил он. — Через год у тебя повторная поверка. Покажешь вторую глубину и не наделаешь глупостей — переведут за ту стену на казённый счёт. Не покажешь — поедешь в артель на торфяные болота. Тоже жить можно. Я сам через этот корпус прошёл.

— И сколько таких, как мы, за год переводят?

— Из двадцати — двоих, — сказал он. — Не много, но и не ноль. Шагай, не задерживай.

Двоих из двадцати.

Я взвалил мешок на горб и пошёл по сухим плитам двора, считая шаги под сапогами. По нашей группе расклад простой: Ариана — светоносица с надломленным даром, которую здесь ненавидят за одну фамилию; Сандра — «дара не выказала», ноль в ведомственных листах; я — водник, у которого на поверке едва не вырвалось то, за что отправляют на костёр.

Двое из двадцати. Что ж. Посмотрим.

* * *

Распорядок нам зачитали в тот же час, в общей зале на первом этаже.

Читал его пожилой чиновник в сером суконном сюртуке — не из Стражи, из хозяйственной службы, с вислыми щеками и сухим голосом. Он держал перед носом плотный ведомый лист, от которого пахло кислыми чернилами.

Подъём в шесть утра. Умывание, поверка, завтрак. С восьми до полудня — уроки: грамота, счёт, чистописание и устав Стражи. С часу до пяти — работы во дворе и на складах Академии. Ужин, вечерняя поверка, отбой в девять.

Выход за ворота — только по увольнительной записке, с конвоиром, не чаще одного раза в десять дней.

Переписка дозволена. Письма сдавать непечатанными.

— И последнее, — сказал чиновник, перевернув страницу и прижав край пальцем. — Раз в неделю, по вторникам, каждый из вас