Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

и ткнул в свой — небрежно, третьим по счёту, как тычут не глядя.

— А такой?

Хойт замолчал.

Он молчал долго. Приветливость с лица сошла, осталось рабочее внимание.

— А такой один, — выговорил он наконец. — Срисован в позапрошлом году с плиты в северной области, куда пускают по особому разрешению. Я туда ездил трижды и трижды получал отказ, а на четвёртый мне сказали, что плиту вывезли.

— Кто вывез?

— Хороший вопрос. — Он закрыл папку. — В Маренгольме есть люди, которые собирают такие вещи. Платят, не торгуясь, и не любят, когда спрашивают зачем. Я, знаете, тоже кое-что собираю, но я хотя бы честно вожу товар, а эти собирают со смыслом.

Он посмотрел на меня.

Прямо, спокойно и внимательно — так, как смотрел Ленц на три одинаковые фляги, прежде чем спросить, которая полная.

— Марк, — сказал он. — Вы хорошо держитесь для двенадцати лет. Но вы дважды пропустили дыхание: первый раз на «подметальщике», второй — вот сейчас, на этом листе.

Я допил остывший кипяток.

— У меня ничего нет, — сказал я.

— Верю, — отозвался он таким тоном, что стало ясно: не верит ни капли. — Тогда просто запомните на будущее, бесплатно. Если у человека есть вещь с меткой и он о ней помалкивает — правильно делает. А если о ней узнают в Маренгольме, то сначала предложат деньги. Много. Отказ там понимают плохо.

Он поднялся, поправил манжету и пошёл к двери.

— Хойт, — сказал я ему в спину.

— Да?

— А кто ставит такие метки?

Он остановился в дверях. Поезд качнуло на стрелке, лампа мигнула.

— Не знаю, — сказал он. — Знаю только, что метку ставит хозяин.

* * *

Я вернулся на скамью и сидел до рассвета.

Двадцать лет человек собирает знаки, а мой — единственный в его папке, и срисован он с плиты, которую увезли неизвестно куда. Стиратель посмотрел на меня в чёрном песке и отвернулся. Сфинкс перед тем, как уйти в мою тень, замер на фишке и сказал: «Не моя загадка».

Всю жизнь я думал, что фишка — это единственная память о матери, которая меня подкинула.

А выходит, это может быть и не память вовсе. Выходит, это может быть метка, которую ставит на своё хозяин, — и однажды хозяин приходит и смотрит, где его вещь.

Приятная мысль. Как раз под стук колёс.

Я вытащил фишку из-за ворота и долго вертел в пальцах. Тёплая, гладкая, кость пожелтела от времени. Знак — две дуги и три точки, стёртые до мягкости.

Тьма под кожей левой руки шевельнулась. Не как ночью во дворе, тихо: просто повела вниманием, как поводят ухом. Ей знак нравился.

— Спи давай, — сказал я ей.

Она не послушалась. Она вообще последние дни просыпалась раньше меня.

* * *

Свет я увидел на четвёртое утро.

Сначала подумал — рассвет не с той стороны. Небо на северо-востоке над чёрной кромкой леса было не серое, а разбавленное: как молоко, куда капнули синьки. Оно не разгоралось и не гасло. Оно просто стояло.

Я прижался лбом к решётке.

— Что там? — спросила Сандра.

— Светло. На горизонте. Прямо над лесом, полнеба.

Проснувшиеся потянулись к окнам. Смотритель у двери привстал и сказал уважительно, без всякой служебной сухости:

— Маренгольм. Это Врата светят. Ещё часов пять хода.

Ариана села, придерживая бок, и посмотрела в окно долгим взглядом.

— Белые ночи, — сказала она. — У нас в доме говорили: кто их увидел, тот уже не уедет.

Свечение лежало на полнеба, ровное и спокойное, и от него не было ни тепла, ни тени.

Тени не было.

Я проверил дважды: лампа в вагоне за спиной, свет с окна впереди — и от меня на пол легло ровно то, что положено, ни больше ни меньше. Всё честно.

А потом под кожей левой руки шевельнулось — сильно, жадно, — и глубоко внизу, там, где спал мой страж, кто-то очень большой открыл глаза и посмотрел в окно вместе со мной.

Глава 60. Маренгольм

Свет добрался до меня за час до города.

Я сидел, отвернувшись от мутного вагонного стекла, и всё равно видел его — сквозь веки, бледным розовым пятном. Глаза после двух лет вечной ночи за вратами так и не выучились обратно: от любой резкой яркости ломило под черепом, а тут свет стоял ровно, не мигая, во всё небо. Я тёр веки кулаками, пока перед глазами не поплыли круглые тёмные пятна, потом опустил руки.

Ничего. Привыкну. Я уже привык пить пресную воду из-под крана, есть горячую кашу и не вздрагивать всякий раз, когда за спиной кто-то спокойно шагает. Привыкну и к этому сиянию.

— Мосты, — сказала Сандра с соседней лавки. — Слышишь? Гул другой. Мы над водой.

Состав действительно перешёл на тяжелый, частый гул. Железные колёса гремели по стальным балкам, и сквозь щель в оконной раме потянуло сырым, солоноватым холодом и дегтем. Внизу тяжело шла вода, расходясь вокруг чугунных быков моста.

Я повернулся к окну.

Внизу, до самого края земли, расстилалась вода. Серая, подёрнутая белой рябью, и по ней горели огни: плавучие бакены, тяжелые баржи с дровами, речные катера. Мост тянулся долго, я успел досчитать до двухсот, а другого берега всё не было видно. Потом слева из туманной воды поднялся остров, а на нём — город: черепичные крыши, высокие трубы, каменные набережные, купола, и над всем этим стоял свет.

Оно не падало с неба. Сияние поднималось из-за дальнего мыса снизу вверх, толстым столбом шириной с целый квартал, и уходило прямо в облака. А облака над ним светились изнутри, будто бумажный абажур.

— Ну, — сказал я. — Вот и Великие.

* * *

Нас высадили последними, когда перрон уже опустел.

Сначала сошли почтовые чиновники, за ними пассажиры из мягких вагонов, потом смотрители вынесли тяжелые мешки. Мы сидели на деревянных лавках ещё двадцать минут, уставившись на пустые доски перрона, — так было велено в предписании. Двадцать детей из «чёрной партии» на людном вокзале — это толпа зевак и три заметки в вечерних листках.

Потом тяжелый замок за бортом звякнул, и дверь отперли.

На перроне нас встретили не смотрители. Мундиры на них были серые, суконные, с серебряным шитьём по стоячему вороту — вроде тех, что носил Ленц, только чистые и свежие. Стража Великих Врат.

— По списку, — сказал распорядитель, не глядя на наши лица. — По одному. Вещи держать на виду. Ящик с описью — сюда.

Тяжёлый деревянный ящик на двух колесах скребнул по доскам, свинцовую пломбу перекусили клещами,