Читать книгу - "Запрещенный Ленин. Материалы к биографии - Владлен Терентьевич Логинов"

пролетарским авангардом, располагавшим реальной силой, открывалась возможность свержения буржуазного правительства. Но этот путь был решительно отвергнут Лениным.

«Чтобы стать властью, — указывал он, — сознательные рабочие должны завоевать большинство на свою сторону: пока нет насилия над массами, нет иного пути к власти. Мы не бланкисты, не сторонники захвата власти меньшинством».

Именно благодаря отсутствию насилия по отношению к народу и свободе агитации можно было «умело, осторожно, прояснением мозгов вести пролетариат и беднейшее крестьянство вперед, от „двоевластия“ к полновластию Советов рабочих депутатов». Советы без восстания могли взять всю полноту власти, и никто не смог бы воспрепятствовать этому. Вот почему, писал Владимир Ильич, «в России эта революция возможна, в виде исключения, как революция мирная».

Он подчеркивал, что этот путь является единственно возможным, что в создавшихся условиях «наивна, бессмысленна, дика всякая мысль о гражданской войне», что любая попытка взять хоть «чуточку полевее» есть не что иное, как «величайшее преступление».

От Февраля к Октябрю

Однако мирное развитие революции вызывало отчаянную злобу в лагере реакции. Двоевластие тоже не устраивало буржуазию. Она хотела всей полноты власти и ради этого готова была установить военную диктатуру. И как только нашлись наконец у Временного правительства «полки» и «решительные генералы», буржуазия первой поставила «в порядок дня Штык».

Уже так называемое июньское наступление на Юго-Западном фронте, единственным результатом которого было около 60 тысяч убитых и раненых, говорило о том, что «демократическое» Временное правительство для достижения своих целей не погнушается никакими жертвами. 4 июля в Питере, расстреляв из пулеметов мирную демонстрацию, контрреволюционеры вновь пролили кровь рабочих и солдат. На столичных площадях и проспектах остались лежать около 400 мертвых и искалеченных «свободных граждан свободной России»… Была разгромлена редакция «Правды», отдан приказ об аресте Ленина, и Владимир Ильич был вынужден вновь уйти в подполье. «Вас, возможно, арестуют, — горько пошутил он в эти дни в разговоре с Сулимовой, — а меня могут и подвесить».

В эти дни Ленин писал:

«Царизм преследовал грубо, дико, зверски. Республиканская буржуазия преследует грязно, стараясь запачкать ненавистного ей пролетарского революционера и интернационалиста клеветой, ложью, инсинуациями, наветами, слухами…

…Большевик вообще мог бы применить к себе известное изречение поэта:

Он слышит звуки одобренья Не в сладком ропоте хвалы…

…Большевик, интернационалист, сторонник пролетарской революции, по справедливости, может в этих диких криках озлобления „слышать“ звуки одобрения, ибо бешеная ненависть буржуазии часто служит лучшим доказательством правильной и честной службы пролетариату со стороны оклеветанного, травимого, преследуемого».

Двоевластие и мирный период развития революции кончились. Страна оказалась перед дилеммой: либо торжество реакции, продолжение кровавой империалистической бойни, уносившей тысячи человеческих жизней, либо вооруженное восстание, создание первого в мире государства трудящихся и революционный выход из войны. Другого выбора не было. Следуя указаниям Ленина, большевистская партия на своем VI съезде взяла курс на восстание.

Казалось бы, уж теперь-то вопрос о средствах борьбы решен бесповоротно. Буржуазия сама выбрала оружие борьбы… Однако, анализируя политическую ситуацию, возникшую в стране после разгрома корниловского мятежа, Ленин устанавливает, что эта ситуация вновь создает возможность для мирного движения вперед революции, возможность, которая исчислялась буквально несколькими днями. И он сразу же пишет: «…если есть даже один шанс из ста, то попытка осуществления такой возможности все-таки стоила бы того, чтобы осуществить ее».

Владимир Ильич вновь и вновь повторяет, что мирный путь развития революции был бы предпочтительней и безболезненней. Вооруженное насилие «как-никак означает тяжелую гражданскую войну, долгую задержку после этого мирного культурного развития…». И Ленин пишет: «Только во имя этого мирного развития революции возможности, крайне редкой в истории и крайне ценной, возможности, исключительно редкой, только во имя ее большевики… сторонники революционных методов, могут и должны, по моему мнению, идти на такой компромисс».

Сущность компромисса заключалась в том, что большевики готовы были поддержать создание меньшевистско-эсеровским ЦИКом Советов правительства без буржуазии на базе Советов и ответственного перед ними. Не претендуя на вхождение в это правительство и оставляя за собой свободу агитации, большевики готовы были отказаться «от выставления немедленно требования перехода власти к пролетариату и беднейшим крестьянам, от революционных методов борьбы за это требование».

Если бы меньшевики и эсеры приняли это предложение, возможность гражданской войны в значительной мере была бы исключена. Но они отвергли его. 17 октября Ленин писал: «…выхода нет, объективно нет, не может быть, кроме диктатуры корниловцев или диктатуры пролетариата…».

* * *

Если суммировать общий итог и старых, и новейших буржуазных оценок 1917 года, то смысл их сведется к следующему: Февраль открыл перед Россией перспективу создания правового государства и свободного демократического развития. Однако «экстремизм» большевиков и, наконец, «Октябрьский переворот» привели к утрате этой перспективы. Иными словами, историческая альтернатива 1917 года якобы сводилась к выбору: либо демократия, либо большевистская диктатура.

Реальная историческая альтернатива выглядела совершенно иначе. Не покончив с помещичьим землевладением, буржуазная революция сохранила тем самым и главную опору контрреволюционного монархизма, который не только не утратил своего экономического могущества, но и в значительной мере удержал свои позиции в государственном аппарате и армии. В той политической нестабильной обстановке, которая сложилась в стране после Февраля, это была весьма реальная и внушительная сила.

Временное правительство, стремясь стабилизировать эту обстановку, готово было прибегнуть к услугам военной диктатуры. Ступив на этот путь, оно неизбежно стало блокироваться с крайней реакцией, потворствуя организации сил монархической контрреволюции, способствуя тем самым подготовке реставрации, восстановлению монархии.

Взращивая корниловщину, деятели соглашательского блока предполагали, что они сумеют использовать ее в своих целях. Однако сами корниловцы отнюдь не собирались таскать для них «каштаны из огня». Они вынашивали иные планы, реализация которых ставила вопрос о том, кто кого использует, совсем в иную плоскость.

Круг личных политических симпатий руководителей корниловщины был достаточно определен. Сам Корнилов, например, с восторгом и умилением вспоминал о том, как однажды был «удостоен величайшей чести» — отобедать у самого государя и ради «спасения России» от революции был готов «сжечь пол-России» или «залить кровью три ее четверти».

Под стать генералам были и офицерские