Читать книгу - "Запрещенный Ленин. Материалы к биографии - Владлен Терентьевич Логинов"

то своеобразное историческое положение, которое получило название двоевластия. Наряду с официальным правительством, сидевшим в правом крыле Таврического дворца, в его левом крыле заседал Совет рабочих и солдатских депутатов — орган революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, опиравшийся на восставший народ.

Такое положение не могло оставаться долго. Проблем, вызывавших острейшие классовые конфликты, было более чем достаточно, и того «социального мира», о котором мечтали соглашатели, не существовало. Послефевральская демократия — самая широкая по своим политическим формам — сразу же обнаружила свою классовую ограниченность. Главные вопросы — о мире, о земле, 8-часовом рабочем дне — решены не были, и эта «демократия» по-прежнему оборачивалась для тех, кто совершил революцию, лишь «правом» на три могильных аршина на фронте и «свободой» умирать от голода в тылу. Такая «демократия», при которой массы не могли решать судьбы страны, не устраивала трудящихся, искавших реального выхода из бедственного положения.

Вот почему, получив первые известия о революции в России, Ленин высказал глубокую убежденность в том, что пролетариат «пойдет, используя особенности теперешнего переходного момента, к завоеванию сначала демократической республики… а затем к социализму, который один даст измученным войной народам мир, хлеб и свободу».

«С первых же минут, как только пришла весть о Февральской революции, — пишет Крупская, — Ильич стал рваться в Россию». Легальный путь — через Англию или Францию — для интернационалистов был закрыт. Можно лишь поражаться тому, как правительства могущественных стран Антанты страшились силы тех идей, которые нес в Россию этот человек.

«Сон пропал у Ильича… и вот по ночам строились самые невероятные планы. Можно перелететь на аэроплане. Но об этом можно было думать только в ночном полубреду… Надо достать паспорт какого-нибудь иностранца из нейтральной страны, лучше всего шведа… Но мешает незнание языка. Может быть, немого? Но легко проговориться. „Заснешь, увидишь во сне меньшевиков и станешь ругаться: сволочи, сволочи! Вот и пропадет вся конспирация“, — смеялась я».

Наконец, на одном из эмигрантских собраний в Цюрихе Мартов предложил добиваться проезда через Германию в обмен на немецких военнопленных. Берлин дал согласие. «Конечно, — писала Крупская, — германское правительство, давая пропуск, исходило из тех соображений, что революция — величайшее несчастье для страны, и считало, что, пропуская эмигрантов-интернационалистов на родину, они помогут развертыванию революции в России. Большевики же считали своей обязанностью развернуть в России революционную агитацию… Их очень мало интересовало, что думает буржуазное германское правительство. Они знали, что оборонцы будут обливать их грязью, но что массы в конце концов пойдут за ними».

Проехали Германию… Швецию… «На финских вейках переехали из Швеции в Финляндию. Было уже все свое, милое — плохонькие вагоны третьего класса, русские солдаты. Ужасно хорошо было… Мимо нас прошел несколько раз бледный поручик, и когда мы с Ильичом перешли в соседний пустой вагон, подсел к нему и заговорил с ним. Поручик был оборонцем, Ильич защищал свою точку зрения — был тоже ужасно бледен. А в вагон мало-помалу набирались солдаты. Скоро набился полный вагон. Солдаты становились на лавки, чтобы лучше слышать и видеть того, кто так понятно говорит против грабительской войны. И с каждой минутой росло их внимание, напряженнее делались их лица.

<…>Питерские массы, рабочие, солдаты, матросы, пришли встречать своего вождя… Кругом народное море, стихия.

Тот, кто не пережил революции, не представляет себе ее величественной, торжественной красоты. Красные знамена, почетный караул из кронштадтских моряков, рефлекторы Петропавловской крепости… Нас посадили в автомобили, а Ильича поставили на броневик… „Да здравствует социалистическая мировая революция!“ — бросал Ильич в окружавшую многотысячную толпу».

Определяя тактику большевистской партии, выбор средств и методов борьбы в этот сложнейший период, Ленин устанавливает объективную возможность мирного развития революции.

Что это — агитационный «прием»? «Пересмотр взглядов»? «Забвение» опыта пятого года? Конечно, нет.

Еще в сентябре 1905 года Владимир Ильич, чуть ли не ежедневно призывавший пролетариат к вооруженному выступлению, писал, что если в России будут существовать реальные политические свободы, если будут созданы условия для свободного волеизъявления масс, для деятельности всех партий, в том числе и революционной партии рабочего класса, тогда «мы обязаны будем пересмотреть весь вопрос о восстании заново, ибо для нас восстание есть лишь одно из важных, но вовсе не всегда обязательных средств завоевания свободного поля борьбы за социализм».

В.И. Ленин после ранения, 1918 год

После февраля 1917 года в России как раз и сложилась такого рода чрезвычайно редкая и выгодная для трудящихся ситуация. Она характеризовалась не только тем, что на определенный период Россия (по меркам того времени) стала самой демократической страной мира. Не менее существенным являлось отсутствие насилия по отношению к народу со стороны эксплуататорских классов. И произошло это отнюдь не по их доброй воле…

В те дни монархист Шульгин, глядя на восставший народ, буквально скрежетал зубами в бессильной ярости:

«Живым, вязким человеческим повидлом они залили растерянный Таврический дворец, залепили зал за залом, комнату за комнатой… Бесконечная, неисчерпаемая струя человеческого водопровода бросала в Думу все новые и новые лица… Но сколько их ни было — у всех было одно лицо: гнусно-животно-тупое или гнусно-дьявольски-злобное… Боже, как это было гадко!.. Так гадко, что, стиснув зубы, я чувствовал в себе одно тоскующее, бессильное и потому еще более злобное бешенство…

— Пулеметов!

Пулеметов — вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать обратно в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя…

Увы — этот зверь был… Его Величество русский народ!..

Николай I повесил пять декабристов, но если Николай II расстреляет пятьдесят тысяч „февралистов“, то это будет задешево купленное спасение России…

Если бы у нас был хоть один полк… и один решительный генерал — дело могло бы обернуться иначе. Но у нас ни полка, ни генерала не было… И более того — не могло быть. В то время в Петрограде „верной“ воинской части уже или еще не существовало».

Значит, не «гуманизм» классовых противников создал после Февраля возможность мирного развития революции, а бессилие — полное отсутствие вооруженной силы у тех, кто в любую минуту, нисколько не считаясь с жертвами, готов был залить кровью освободительное движение народа.

Казалось бы, в этой ситуации перед