Читать книгу - "Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих"

этот факт не ставит перед нами психологически существенного вопроса. Душа в современном мире психологически закалена. Она смирилась с тем, что несовершенство – его часть. Душа современности больше не верит в акт Творения, осуществленного исключительно добрым Богом. Мир возник в результате Большого взрыва и развивался в ходе дарвиновской эволюции (это не просто научные теории, они выражают наше психологическое мироощущение). Поэтому нет абсолютно никаких оснований для шумихи на тему «Откуда берется зло?». Душа уже не верит наивно в добро и не интересуется им, поэтому она не может быть психологически или «метафизически» потрясена существованием зла, несмотря на то что эмпирический человек (как эго-личность) все еще может быть эмоционально потрясен, столкнувшись с конкретными эмпирическими событиями зла. Ханна Арендт была с психологической точки зрения права, рассуждая о банальности зла. Мы думаем не о зле как о нуминозной идее, а трезво рассуждаем о преступлениях, например о преступлениях против человечности. И сегодня мы придумываем рациональные оправдания человеческим злодеяниям, ссылаясь на жестокое обращение со стороны родителей, плохие социальные условия в раннем детстве, недостатки в воспитании характера, действие генетических факторов, эффект от политических и экономических бедствий и т. д. Зло – человеческое, слишком человеческое и является для нас атрибутом, а не субстанцией (как того хотел Юнг в своей яростной борьбе с идеей privatio boni[213]). А дьявол просто испарился. Он – лишь воспоминание из прошлогоXVIII.

Нам также следует помнить, что радикальная антиномия добра и зла, света и тьмы – это исторический феномен, а не антропологическая константа. Она связана с определенной стадией развития сознания и, по-видимому, возникла в тех обществах, которые перешли от «культуры стыда» к «культуре вины» примерно в I тысячелетии до н. э., главным образом (в религиозно-метафизическом смысле) в Древнем Иране (Заратустра), распространившись оттуда на другие культуры, а также (в этическом смысле) с греческим поворотом от мифоса к логосу в философии досократиков (около 400 г. до н. э.). Как показал уже Ницше, существует генеалогия морали, первоначальное социальное различие между «благородным, аристократическим» и «дурнорожденным, никчемным» или практическое различие между «храбрым, хорошим, способным» и «плохим, трусливым», которое постепенно трансформировалось в абсолютную моральную или религиозную оппозицию добра и зла. Как и все историческое, абсолютное различение добра и зла в определенный период возникло и в определенный момент будет вынуждено исчезнуть. И вот оно выполнило свою работу в истории понимания души, а именно подняло сознание на более высокий уровень самого себя, породив крайне выраженное чувство «я», «человеческой личности». Для современного же сознания оно ipso facto стало психологическим пережитком.

Я говорил о логике Любви. Христианская Любовь – это не что-то «естественное», не эмоция, не чувство, не симпатия, не предпочтение. Но Юнг отказывается входить в логику христианской Любви и в концепцию Любви как логики. Когда речь заходит о Любви, его мышление по-прежнему совершенно натуралистично и наивно. Мы видим это наиболее отчетливо, когда он настаивает на том, что сегодня «невозможно безоговорочно принять Бога, который выступает как добрый отец, как сама любовь» и при этом требует жертвенного убийства Собственного Сына. Прежде всего это снова наивное и, простите, детсадовское представление о Любви и о Боге, о Боге как о добром, ласковом, любящем отце. Но оно не только детское, но и абсурдное: Юнг констатирует конфликт между Любовью и распятием (именно в силу этого абсолютного конфликта христианская идея для него неприемлема).

Для его внешнего конкретного мышления существуют четыре отдельных пункта: 1) Есть Бог как нечто существующее, о котором 2) говорится, что он любящий и «Бог добра»: 3) открыто противореча своей Любви, Он, однако, требует распятия Своего Сына, потому что 4) только тогда Он может простить человека. Но с точки зрения христианства здесь существует только одна единственная реальность – логика Любви, а все остальное – моменты или динамика этой логики. Любовь и распятие Сына тождественны. Крестная смерть – это абсолютный кеносис, спуск под землю, безропотное склонение перед злом, но также и разъяснение того, что есть Любовь. Абсолютное прощение или искупление. А не стяжание спасения за плату.

В этой Любви нет ничего безобидного и приятного. Она есть логика, но не в духе царственного, величественного логоса платоновской традиции. И то, что это логика, не означает, что она есть нечто абстрактное, оторванное от жизни. Любовь – реальный кеносис и «умирание на кресте» в реальной жизни. Это так, только если и в той же мере, в какой это существующая логика, логика реально прожитой жизни. И, наоборот, прожитая жизнь не подразумевает исключительно эмпирически пережитого опыта. Она есть нечто логическое, умопостигаемое, мысль, но мысль реальная.

Чтобы показать, как Бог вписывается в эту единую динамику, мы можем обратиться к идеям, рассмотренным при обсуждении Троицы выше. Первое, чего не следует делать, – это помещать и удерживать Бога вне и до воплощения как Отца, который хочет, чтобы Его Сын прошел через этот процесс. Нет, в Сыне Бог сам стал человеком. Для второго пункта я могу обратиться к кульминации воплощения, к отчаянному крику Христа с креста: «Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?» Воплощение, кеносис завершается и исполняется в безвозвратной смерти онтологизированного, субстанциального Бога, которая, однако, ipso facto является рождением Бога как Духа и Любви. Как незапятнанность Христа первородным грехом является результатом и продуктом его неустанного смирения, так и Бог не является закулисным инициатором воплощения, но его результатом и продуктом. Христианство – это новое начало. С психологической точки зрения, серьезная ошибка – рассматривать христианского Бога как продолжение ветхозаветного Яхве, как «ответ Иову». «Древнее прошло, теперь все новое» (2 Кор. 5:17). Христианский Бог – новый Бог, новое творение. И он является как бы призраком старого воображаемого Бога: результатом его смерти, его абсолютного кеносиса; продуктом дистилляции и испарения Бога как существа или образа. Иначе говоря, Бог как Дух, логос, пневма и как логика Любви.

Таким же образом, воскресение Христа – не отмена его абсолютного опустошения от своей божественной природы, не возвращение к прежнему положению вещей. Его воскресение есть не что иное, как его погружение в логику ЛюбвиXIX. Кереньи показал, что древнегреческое обозначение Бога, теос, было предикатом, а не субъектом (формы звательного падежа для слова теос не существовало): первоначально ничто не было предикатом теоса, но теос был предикатом других вещей. Елена в одноименной трагедии Еврипида, например, восклицает: «Ведь это бог – узнать любимых». Событие узнавания любимых есть бог. Или вспомним стоиков: deus est mortali iuvare mortalem («Бог [в том, чтобы] смертный помогал смертному»). С лингвистической точки