Читать книгу - "Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих"

некоторые книги Священного Писания или обращаясь памятью к впечатлениям, полученным мною от нашего вероучения»[189], XII. «Как может человек оставаться в стороне от этой драмы? Он выходит философомXIII, говорящим о Боге, но не с Ним»[190]. Любимым примером Юнга была история Иакова, который, боровшись с ангелом, отделался вывихом бедра.

Такова первая проблема: Юнг прекрасно сознает, что, используя такие термины, как мана, демон, Бог, он использует язык мифа. Проблема с первыми тремя понятиями заключается в том, «что “мана”, “демон” и “Бог” – синонимы “бессознательного” и что мы знаем о них так же много и так же мало». Здесь Юнг поддается самообману. Проблема с первыми тремя терминами не в том, что мы ничего о них не знаем. О богах и христианском Боге мы знаем очень много, о них написаны тома книг. Нет, проблема в том, что это знание не имеет эмпирического референта. Демон и Бог суть ноумены. Юнг считает, что «бессознательное» в отличие от них – это «нейтральное и рациональное» понятие из научного обихода, служащее «скорее для беспристрастных наблюдений, не претендуя на нечто метафизическое, оно много лучше, чем разного рода трансцендентальные понятия…»[191]. Но «бессознательное» – такое же трансцендентальное понятие. Это метафизическая сущность, ноумен, ens rationis. Не научное, не эмпирическое понятие. Оно не отсылает ни к какому эмпирически данному референту. А вот «природа», которую изучают естественные науки, – это нечто совсем иное. У нее эмпирические референты есть: деревья и животные, скалы, вулканы, клетки, излучение, звезды и т. д. «Бессознательное» же – это просто слово. Оно ни на что не указывает. Оно существует только в теориях или фантазиях некоторых психологов. Его трансцендентная природа только слегка притушена. Оно лишь звучит по-научному.

И если бы оно не было метафизическим понятием, как бы оно могло быть синонимом «маны», «демона», «Бога»? Разница, которая действительно существует между «маной», «демоном», «Богом» и «бессознательным», сводится к различию между честно данными положительными именами (первые три) и именем, которое само по себе избегает именования, притворяясь, что ничего не говорит и ничего не утверждает. «Бессознательное» – это имя, которое с семантической точки зрения намеренно оставляет пустоту, незаполненное поле, но тем не менее логически это пустое поле обосновывает. «Бессознательное» в юнговском понимании – это «богословский» термин. Ему нет места в истинной психологии. То же самое относится и к юнговскому термину «Самость». Это тоже метафизический ноумен. Юнг неоднократно подчеркивает, что «эмпирически невозможно провести различие между символами самости и imago Бога»[192]. Так ли это? Разумеется, нет. Потому что эмпирически реальны только образы или символы, а «самость» и «Бог», к которым они отсылают, суть эмпирически несуществующие метафизические понятия, которые определяются как зеркальные отражения друг друга. То, что, например, символ мандалы означает «целостность психического основания», можно легко допустить, если рассматривать его психологически (другие не менее обоснованные традиционные интерпретации: образ статичного мира в его цельности или образ циклического времени в его круговом движении). Но как Юнг приходит от этой понятной интерпретации к произвольной, в конечном счете персоналистической идее, что как таковая она также означает «целостность самости» или, «если прибегать к мифологическому способу выражения – возникновение в человеке божественного»[193], навсегда останется тайной. Такова его идеология. Ни «самость», ни «воплощение в человеке» не являются частью «текста» (феноменологического облика) символа мандалы, равно как и понятие божества.

Однако есть подлинное различие, о котором Юнг не говорит. Это – разница между Богом как частью живой религии, которому поклоняются народы, потому что он выражает глубокую внутреннюю истину или логику способа бытия-в-мире в данном историческом месте, Богом, который заметно меняет практический способ жизни людей и организацию социальной жизни, с одной стороны, и уже психологизированным Богом, субъективным внутренним опытом, Бого-образами, какими они могут появляться, например, в снах современных людей – с другой.

То, что интерпретации Юнга являются мифотворческими, явствует из следующего: 1) он пишет об одной фигуре, которая известна только из мифов и существует только в мифах и благодаря им, – о Боге, но пишет о нем так, будто он существует вне мифов; 2) он предполагает, что этот Бог своеобычен и неизменен во всех конкретных мифологических историях, которые возникали в разные исторические периоды и, возможно, выражали очень разные ситуации и разные социальные условия. Все такого рода истории становятся для него взаимосвязанными моментами одной-единственной последовательной истории. Благодаря этой предпосылке Юнг выстраивает, так сказать, сверхмиф, собственный миф о медленном взрослении Бога, которое длится от сотворения мира до психологических потребностей наших дней. Бог не только один и тот же, он также все помнит и извлекает уроки, учится от одного эпизода к другому. Юнг пишет о Боге Bildungsroman («роман воспитания»).

Одно дело, если на основании изменений образа Бога в различных мифах из последовательных периодов делается вывод о том, что в истории души должно было произойти определенное развитие сознания. Совсем другое дело – предполагать, что во всех них отображается судьба и развитие самого Бога. Опять же, одно дело сказать, что в душе есть или была склонность в определенный момент ее истории спустить свое содержание «Бог» с небес, позволив Ему воплотиться в человеке, и совсем другое – сказать, что Бог хочет или хотел воплотиться в человеке. В этом разница между психологией и теософией (или мифотворчеством).

* * *

Далее мне хотелось бы привести в качестве примера несколько фрагментов из текстов Юнга, в которых он явно занимается мифотворчеством.

«…Во всеведении от века было знание о человеческой природе Бога и божественной природе человека. Поэтому мы находим соответствующие свидетельства задолго до составления “Бытия”, в древнеегипетских документах. Эти предзнаменования и эскизы вочеловечения кому-то могут показаться совершенно невразумительными или ненужными – ведь все творение, вышедшее из ничего, принадлежит Богу, состоит не из чего иного как Бога, а потому и человек, как и всякая тварь, есть ставший так или иначе конкретным Бог»[194]. Юнг не просто излагает то, что говорится в мифе, или делает выводы из мифологических идей. Нет, он самостоятельно выстраивает внешний контекст. Он привносит из других источников всеведение Бога, принимая его как факт, и находит ему подтверждение в других внешних по отношению к мифу исторических фактах (древнеегипетские документы). Аналогичным образом следующий отрывок также показывает, что этот мифологический атрибут, всеведение Бога, а также существование сатаны принимаются за действительность. Говоря же об удивительных мерах предосторожности, «которыми окружена фигура Марии: “непорочное зачатие”, “упразднение пятна первородного греха”, вечное ее девство» (отметим, что все перечисленное получило статус догмы во второй