Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

нужде, желает, чтоб вы возвратились на родину и жили в довольстве, сообразно вашему царственному рождению; а протектор Борис Федорович, помня свою службу царю, обещает вам стараться о том же».

«Я не знаю вас, – ответила Марья, – но ваш вид внушает мне доверие более, чем сколько говорит мне о вас рассудок. Меня держат здесь как пленницу, на скудном содержании: я получаю тысячу талеров в год. Я бы рада была отсюда выбраться, но меня смущают некоторые обстоятельства: во-первых, трудно убежать, король и паны берегут меня здесь, чтобы извлечь какую-нибудь пользу из моего происхождения и крови; во-вторых, я знаю московские обычаи, знаю, как там поступают со вдовами-царицами: меня запрут в монастырь, а это будет мне хуже смерти».

«Теперь другие времена настали, – сказал Горсей, – теперь не принудят к тому вдову, если у нее есть дети, которых нужно воспитывать».

Горсей дал ей тысячу угорских червонцев и еще обещал дать; и он так настроил бедную королеву, что она совершенно ему доверилась. По приказанию Бориса расставлены были лошади по дороге от Москвы до границы Ливонии. Королева с дочерью ускользнули из Риги; их повезли быстро в Москву. Сначала с Марьею Владимировною обходились хорошо: дали ей земель, денег, прислугу; но через несколько времени Борис, поступавший по произволу, именем царя, ничего не знавшего о том, что его именем делают, разлучил ее с дочерью и заточил в Пятницкий монастырь близ Троицы. В 1589 году маленькую дочь ее похоронили с честью, как королевну, у Троицы. Смерть ее все принимали за неестественную. Много лет протомилась в скучном заключении несчастная королева, вспоминала Ригу и проклинала англичанина, которому так неосторожно доверилась[3].

Борис избавился от Марьи и ее дочери; его беспокоил ребенок Димитрий. Правда, он рожден был от восьмой жены: по уставам церкви, такой брак был незаконным, следовательно, и сын, рожденный от такого брака, не был законным; он не мог бы, казалось, быть претендентом на престол и пугать Бориса. Сначала Борис думал воспользоваться этим обстоятельством и запретил молиться о нем в церквах. Сверх того, по приказанию Бориса распространяли с умыслом слух, что царевич злого нрава, с удовольствием смотрит, как режут баранов. Еще дитятею он любил кровь животных; внушалось опасение, что такой вкус в зрелых летах перейдет и на людей[4]. Но скоро Борис увидал, что этим не достигнешь цели; невозможно было убедить московский народ в том, что царевич незаконнорожденный и потому не может быть на престоле: для московских людей он все-таки был сын царя, кровь его и плоть. Царь в народном воззрении был существо выше обыкновенных существ; что не дозволялось другим, то прощалось царю; нельзя было подвергать осуждению поступки царя. Видно, что русский народ признавал за Димитрием право царствовать, когда впоследствии имя этого царевича, принимаемое многими удальцами, увлекало за собою народ. Нельзя было испугать русских, привыкших к долгому царствованию Ивана Васильевича, рассказами о злонравии отрока Димитрия. По народному воззрению, дурной царь посылается Богом народу в наказание за грехи; тогда ничего другого не остается, как только сносить с терпением Божью кару и молить Бога о помиловании. Конечно, Борис, попытавшись так и сяк отстранить Димитрия от будущего воцарения, убедился, что нельзя вооружить против него русских; а между тем Нагие, удаленные в Углич, злобствовали против Бориса и с малолетства настраивали Димитрия враждебно к нему. Дитя повторяло то, что ему твердили родственники и мать; дитя жаловалось, что брат удалил его, что не пускают его в Москву, а всему виною Борис – он его лютый враг. Вырос бы Димитрий – выросла бы у него и злоба к Годуновым. Федор был слаб здоровьем и мог скоро умереть; провозгласили бы царем Димитрия, Нагие захватили бы власть, – и было бы их первым делом погубить Бориса и с его семьей, и с родней… Не было для Бориса другого выхода: либо Димитрия сгубить, либо самому со дня на день ждать гибели. Человек этот уже привык не останавливаться перед выбором средств. Это знали и понимали другие и были уверены, что если без его положительного приказания совершат то, что ему полезно, то он будет доволен.

Были у Бориса люди преданные, готовые за него на все. Таким был Андрей Клешнин. Этот человек поручил вниманию правителя одного дьяка, по имени Михайлы Битяговского. Борис назначил Битяговского главным надзирателем над домостроительством царевича в Угличе; с ним поехали: сын Михайлов Данило, Никита Качалов и Данило Третьяков. Царица боялась, что эти новоприезжие затем и прибыли, чтоб извести царевича. Братья царицы, Михайло и Григорий Нагие, ссорились с Битяговским: он у них власть отнимал. Нагие жаловались, что им не выдают содержания, требовали от Битяговского прибавки, тот им отказывал, – и вообще эти приезжие стали не в дружеские отношения с царицею и с ее родными…

17 мая 1591 года пришло в Москву известие, что 15 мая царевич Димитрий погиб насильственною смертью… Федор, услышав о смерти брата, расплакался. Говорят, что он сам хотел ехать в Углич, но Борис отговорил его, уверивши, что там свирепствует заразительная болезнь[5]. Борис отправил на следствие князя Василия Ивановича Шуйского, дьяка Андрея Клешнина и дьяка Вылузгина. Выбор Шуйского, казалось, был никак не в пользу Бориса: Шуйские были с ним во вражде, родственники их были сосланы, задушены. Но зато брат Василия, Димитрий, был в свойстве с Борисом: жена Димитрия была родная сестра Борисовой жены, и эта связь была причиною, что Борис щадил и приближал к себе одну ветвь рода Шуйских, состоявшую из трех братьев, но все-таки побаивался их и не допускал обоих братьев Димитрия жениться. Василий не мог бы, казалось, быть доброжелателем Борису. Однако он произвел следствие совершенно в угоду Борису, и из дошедшего до нас следственного дела об этом событии представляется в таком виде.

15 мая 1591 года после обедни, часу в двенадцатом утра, зазвонил в Углицкой Спасской церкви, находившейся в земляном городе, сторож Максим Кузнецов. На этот звон прибежал первым пономарь другой церкви, царя Константина, вдовый поп по прозвищу Огурец. Навстречу ему бежит стряпчий кормового дворца Суббота Протопопов. Увидя Огурца, он закричал: «Царевича не стало! Царица велела звонить». Огурец принялся усердно звонить в набат. Звон переполошил весь Углич, толпы народа посыпали в Углицкий кремль, не знали, что значит этот звон, и сперва думали, что пожар: бежали с рогатинами, дубинами, топорами. Тут раздался крик: «Царевич зарезан!» На заднем дворе кормилица Орина Жданова держала мертвого ребенка: царица Марья в неистовстве колотила поленом мамку царевича Василису Волохову. По