Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

царствовать: слабоумному ли Федору, на которого не было надежды, чтоб он поумнел, или малолетнему Димитрию, который мог быть умным человеком, достигши зрелого возраста. Возмущение предпринято было за права Федора. Бельский, конечно, должен был желать воцарения Димитрия, потому что в его малолетство правил бы государством он, Бельский, как назначенный самим отцом Димитрия его опекун. Его виды и виды Бориса Годунова были противоположны; но Борис так ловко умел заслониться, что впоследствии думали иные, будто Борис Годунов и Богдан Бельский были приятели между собою. Вопрос, кому царствовать, разрешился окончательно не прежде как 4 мая 1584 года, когда именитые люди из городов, собравшись в Москве, от имени всей земли подали Федору челобитную и просили быть царем. Федор короновался и по скудоумию тотчас же отдался Борису Годунову, своему шурину, всецело с принадлежащею ему по рождению и по избранию верховною властью.

Освободившись от Бельского, Годунов мало-помалу избавился и от других трех товарищей по управлению государством, назначенных царем Иваном. Опаснее всех казался ему Никита Романович, брат первой жены Ивана Васильевича Грозного, добродетельной Анастасии, которой память уважал народ, как память святой. Его самого до того любили москвичи, что во время бунта против Бельского толпа боялась, чтоб с Романовым чего-нибудь не сделали бояре, насильно вытребовала его из Кремля, увела в его собственный дом и до самого венчания царя Федора берегла с горячею любовью. Но судьба скоро избавила от него Бориса. В том же году Никита Романович был поражен параличом, лишился употребления языка, а в апреле 1586 года умер. Князя Ивана Федоровича Мстиславского обвинили в том, будто он намеревался зазвать к себе Бориса и убить: его насильно постригли в монахи. Оставался последний товарищ, Иван Петрович Шуйский, человек сильный и родом, и собственными заслугами, памятный геройскою защитою Пскова против Батория. Величие Годунова становилось нетерпимо для многих. Составился заговор. Намеревались подать Федору челобитную, чтоб он развелся с бесплодною сестрою Бориса и женился на княжне Мстиславской, дочери насильно постриженного князя Ивана Федоровича. Годунов заранее узнал об этом замысле и уничтожил его. По его наущению слуга Шуйских Федор Старков подал на них извет в измене; произвели розыск, какой угодно было Годунову, и Борис отделался от своих врагов. Кара постигла фамилию Шуйских: двоих из них, соправителя Борисова Ивана Петровича и Андрея Ивановича, сослали, а потом, как говорят, тайно умертвили; других соучастников, Татевых, Колычевых, Быкасовых, Урусовых, отправили в заточение; семерым купцам отрубили головы; митрополита Дионисия с крутицким архиепископом Варлаамом, несмотря на их духовный сан, не подлежавший суду светской власти, сослали в монастыри, а на место митрополита посадили благоприятеля Борисова Иова, ростовского митрополита, который потом получил небывалый еще в русском мире сан патриарха; княжну Мстиславскую за то, что ее прочили царю в невесты, заточили в монастырь; один из соучастников заговора, Головин, ушел в Польшу. Так победил Борис врагов своих и стал еще могущественнее.

Царь был бездетен и слаб здоровьем почти так же, как и умом. Борис был во цвете лет. Никогда в Московском государстве человек, не носивший венца, не владел такими богатствами, не достигал такой силы и чести, как Борис. Царя Федора знали только по имени. С одним Борисом имели дело иноземные послы, к одному Борису обращались с челобитными, когда их следовало подавать царской особе. Народ падал перед ним ниц, когда он выезжал; челобитчики, когда он им говорил, что доложит о их просьбе царю, осмеливались говорить ему: «Ты сам наш государь милостивец, Борис Федорович; скажи только слово – и будет». Это не только проходило им даром, но еще доставляло Борису удовольствие. Богатства его были чрезмерны; доходы его доходили до огромной по тогдашнему суммы 93 700 рублей в год. Кроме наследственных вотчин в Вязьме и Дорогобуже, область Вага была ему отдана в пользование, и он получал с нее с одной 32 000 рублей; сверх того ему отданы были доходы со всех конюшенных слобод по званию конюшего, которое он носил (12 000 р.); доходы Северщины, Твери, Торжка (38 000), доходы с пчельников и пастбищ в окрестностях столицы по обеим сторонам Москвы-реки; наконец, доходы с бань и купален в самой столице. За всеми этими доходами он еще каждый год получал от царя по 15 000 рублей. При такой обстановке, естественно, Борису стал представляться престол. На той степени величия, на которую он взошел, нельзя было оставаться: тут не было средины – либо трон, либо гибель. Его жена, честолюбивая и злая дочь Малюты Скуратова, имевшая на мужа большое нравственное влияние, беспрестанно побуждала его к возвышению, подвигала и ободряла не останавливаться ни перед какими средствами, успокаивала его совесть, когда она возмущалась. Чем выше он становился, тем ярче представлялась ему опасность, тем настойчивее побуждала его жена преодолевать ее. Всякое новое вступление на престол началось бы погибелью и его, и его семейства; ему не простили бы прежнего, почти царского величия. Он должен был избавиться от таких лиц, которые могли иметь право на престол после смерти Федора Ивановича.

Было два таких лица: первое – женщина с дочерью; она называлась Марья Владимировна, была дочь двоюродного брата царя Ивана Васильевича, Владимира Андреевича, убитого Иваном. Царь Иван отдал ее за датского принца Магнуса, возведенного им в сан ливонского короля. После разделения Ливонии и уничтожения тени королевства она жила в Риге полупленницею поляков под надзором кардинала Радзивилла, на ограниченном содержании. По прекращении царственной линии с бездетным Федором право престолонаследия, не утвержденное на этот случай предупредительным законом и потому зависевшее от избрания, могло легко в народном понятии перейти на нее и на ее дочь. По русским извечным понятиям, женщина не исключалась от этого наследства, особенно если не было мужского пола. Притом если б даже побоялись отдать правление женщине, то легко выдать мать или дочь за какого-нибудь князя Рюрикова дома или за немецкого принца, который согласился бы принять греческую веру. Во всяком случае, разумеется, Марья Владимировна, по мужской линии прямая правнучка великого князя, властвовавшего Москвою, имела больше права, чем Борис, который в случае прекращения царственного дома мог опереться на свойство с прежними царями только потому, что сестра его была женою царя, а в нем самом не было ни капли крови прежних царей. В августе 1585 года Борис поручил англичанину Жерому Горсею выманить ливонскую королеву с дочерью в Москву из Риги. Ловкий англичанин подделался к кардиналу Радзивиллу и был допущен к Марье Владимировне. «Брат ваш, царь Федор Иванович, – сказал Горсей, – узнавши, что вы с дочерью вашей живете в