Читать книгу - "Когда осядет пыль. Чему меня научила работа на месте катастроф - Роберт А. Дженсен"

Временный морг был устроен в поврежденной церкви рядом с разрушенным федеральным зданием. Не потому, что она подходила для морга, а потому, что оказалась первым местом, где потрясенные спасатели могли оставлять тела погибших, прежде чем вернуться в здание на поиски выживших. Там мы и расположились. В конце концов, мертвым случается пройти через места похуже, чем церковь.

Вокруг царил хаос. В Оклахома‑Сити привыкли к торнадо, но смертоносный террористический акт? Никто не ожидал подобного. Это был 1995 год, и Америка жила в уютном коконе того, что политолог Фрэнсис Фукуяма ошибочно назвал концом истории. Холодная война закончилась, экономика процветала, все было хорошо. В спокойные времена люди забывают, что плохое порой просто случается, или же начинают верить, что плохое случается только с плохими людьми, которые так или иначе навлекли на себя беду. А потом, как гром среди ясного неба, происходит худший в истории страны акт внутреннего терроризма.

Массовая гибель людей парализует сознание – это то, о чем мы обычно не смеем и думать. Должностные лица не знают правил и процедур действий в катастрофических ситуациях, и лишь очень немногие из них решаются посмотреть в глаза пострадавшим. Практически в любой стране мира люди сталкиваются с ужасом подобного масштаба первый и последний раз в жизни. В этом им везет.

В первую очередь людям следует усвоить, что главного начальника нет и в помине. Кто‑то отвечает за один участок, кто‑то – за другой, и их действия влияют друг на друга. Но нет никого, кто осуществляет общий контроль. Никогда. И это создает возможность для воцарения хаоса.

У здания Марра была еще одна проблема. В США погибшими занимаются местные власти. В каждом штате устроено по‑разному: где‑то это общая система на уровне штата, где‑то это относится к компетенции округов. Исключение составляют смертельные случаи на федеральных территориях или военных сооружениях. Здание Марра было федеральной собственностью и, следовательно, не относилось к юрисдикции штата. В американском законодательстве вопросы ответственности каждой юрисдикции за уголовные расследования и расследования по факту смерти регулируются достаточно неплохо. Проблема состоит только в наличии ресурсов для выполнения этой работы. Поскольку должности «федерального судмедэксперта» не существует, обстоятельства смерти обычно устанавливают местные органы власти. Как правило, проблем по этой части не возникает. Однако в политически значимых случаях или при большом количестве погибших появляется масса нюансов. Местные органы власти получают необходимую помощь, когда они перегружены, но контроль над ситуацией остается за ними. В этой связи, даже при отсутствии сомнений по поводу подведомственности здания Марра, масштаб события сделал принятие решений относительно погибших сущим кошмаром. Разумеется, поисково‑спасательные работы в федеральном здании могли выполнить военные (отсюда и ожидания общественности, касающиеся роли армии в чрезвычайных ситуациях вроде урагана «Катрина» или пандемии; вот только военные не могут проводить спасательные операции в частных домовладениях и зданиях, не относящихся к федеральной собственности). Поразительно, насколько часто вопрос подведомственности вкупе с борьбой амбиций чиновников, ажиотажем в СМИ и страданиями родственников затрудняет проведение поисково‑спасательных операций.

Таким образом, 54‑й роте следовало ожидать проблем. И они действительно были. В рамках повседневной деятельности наше подразделение занималось получением останков военнослужащих, погибших при исполнении служебного долга, предоставлением их на экспертизу армейским патологоанатомам и дальнейшей отправкой на родину. Приняв командование ротой, я, 30‑летний капитан с определенным опытом прошлых ошибок, начал поощрять моих подчиненных за активное участие в работе и получение знаний в области судмедэкспертизы. Наряду с этим я занимался налаживанием информационного потока, стараясь убедить командование в необходимости ускорить прохождение информации с поля боя к более высоким командным звеньям и в конечном итоге родным военнослужащих. Я считал, что тем самым мы не только поможем семьям, страдающим от отсутствия сведений о случившемся с их близкими, но и усовершенствуем процесс принятия решений по всей командной вертикали. Жить, не зная о судьбе отсутствующего члена семьи, тяжко. Но получить неверные сведения – еще хуже.

Так, в ходе одной операции я получил тело солдата, подорвавшегося на мине. Командование собиралось представить его к награде за героизм. Он действительно был героем: добровольно оставил дом и семью, чтобы служить делу мира. Но погиб он не потому, что задел ногой замаскированную противопехотную мину, как было сказано в рапорте. Характер ранений (осколки изрешетили внутреннюю поверхность бедер, грудь и лицо) указывал на то, что солдат сидел на корточках перед взрывным устройством. Чисто случайно я поинтересовался у его сослуживцев, было ли у него прозвище. Услышав от них – Макгайвер (так звали секретного агента из телесериала, который постоянно выискивал какие‑нибудь тайны), я усомнился в правдивости рапорта еще больше.

Согласно установленному порядку, перед отправкой на родину тела погибшего его подвергают рентгеновскому контролю, чтобы убедиться в отсутствии во внутренностях неразорвавшегося боеприпаса, который может сдетонировать в полете или во время обработки останков. В данном случае я исследовал тело покойного и обнаружил, что в его лоб вошел снятый с поясного ремня многоцелевой карманный нож. Солдат попытался обезвредить заметную мину и случайно подорвал ее.

Я доложил об этом командованию, чтобы там проследили, что родственники узнают правду. Кроме того, следовало исключить возможность создания медиасобытия, как впоследствии произошло с трагической гибелью звезды американского футбола Пэта Тиллмана, убитого огнем своих. Честность не умаляет ни тяжести потери, ни доблести погибшего. Она всего лишь предотвращает боль, недоверие и раздражение, которые появляются с раскрытием правды.

Именно такую исследовательскую жилку я старался прививать вверенному мне личному составу. Когда Тимоти Маквей[5] привел в действие самодельное взрывное устройство в кузове арендованного грузовика, я направлялся в Пуэрто-Рико проводить учебные занятия с резервистами похоронных команд. После приземления в аэропорту Майами мой пейджер (дело было до широкого распространения мобильных телефонов) буквально взбесился. Я нашел телефон‑автомат и позвонил в Вашингтон. Мне рассказали о взрыве. Я спросил, насколько все серьезно. «Как в Бейруте», – ответили мне. В дополнительных пояснениях я не нуждался: в 1983 году взрыв грузовика, врезавшегося в казарму морских пехотинцев, унес жизни 241 американского военного, 58 французских миротворцев и 6 гражданских лиц. Хотя до этого мне и не приходилось иметь дело со столь массовой гибелью людей, я знал, что нам понадобится и чего следует ожидать. По крайней мере, мне так казалось.

Многие старшие офицеры считали моих солдат бестолковыми и неспособными на что‑либо большее, чем «паковать в мешки и вешать бирки». Требования для зачисления в похоронную команду были самыми низкими в армии, и туда часто отправляли тех, кто не подходил для работы в других подразделениях. На первый взгляд – классическое сборище неудачников, но на