Читать книгу - "«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер"

миром?» – усвоенному, скорее всего, не столько прямо, сколько сквозь призму публицистики Блока (прежде всего статей «Интеллигенция и революция» и «Крушение гуманизма») [Гоголь: III, 13]; комментарии Л. В. Дерюгиной [Там же: 506–508]. Чаянье новой музыки организует написанное в том же 1944 году первое стихотворение диптиха «Катерина», где появляются реминисценции стихов Мандельштама («В тот вечер не гудел стрельчатый лес органа…», «Концерт на вокзале»). Дальнейшими поисками «новой музыки» смело можно назвать поэтическую работу Самойлова середины 1940-х – 1950-х годов. Существенно, что поиски эти мыслились делом личным и в известной мере поколенческим, то есть не предполагающим опоры на творчество старших современников. Самойлов, трудно, со второй попытки входящий в литературу (довоенного дебюта будто и не было), не считает теперь необходимым получить чье-либо благословение. Наиболее отчетливо эта позиция заявлена в резкой концовке стихотворения «Зрелость» (1956): «Спасибо тем, кто нам мешал! / И счастье тем, кто сам решал, – / Кому не помогали» [91].

Именно это стихотворение, однако, вызвало заинтересованную реакцию поэта старшего поколения. 12 апреля 1957 года Самойлов пишет в дневнике:

«Днем встреча с чехами. Читали стихи – мы и они. Из наших <М. А.> Зенкевич “Найденыша”, Мартынов, Слуцкий “Лошади в океане”. Я – “Зрелость”, “Солд<атскую> песню”. Лучше всех Заболоцкий. Читал “Некрасивую девочку” и “Журавли”».

Оба прочитанных Заболоцким стихотворения были уже опубликованы в первом выпуске альманаха «Литературная Москва» и, скорее всего, известны Самойлову. Напомним, что эти, ныне и давно уже хрестоматийные, тексты разделяют семь лет: «Журавли» написаны в 1948-м (во мраке последнего сталинского семилетия, без шансов на скорую публикацию), «Некрасивая девочка» – в 1955-м [Заболоцкий: 231–32, 259–260; 702, 706 – примеч. Н. Н. Заболоцкого]. Вернемся к дневнику Самойлова:

«Когда я читал “Зрелость”, Заболоцкий вдруг хихикнул и сказал:

– А я этих стихов не знал!

Долго, дружелюбно с ним разговаривали» [I, 274].

Запись свидетельствует и о том, что Заболоцкий почувствовал в «Зрелости» нечто особенное, и о его прежнем знакомстве с текстами Самойлова (из того, что достойной фиксации новостью стала «Зрелость», следует, что иные стихи Самойлова Заболоцкий знал).

Внимание Заболоцкого было Самойлову дорого. 1 июня того же 1957 года он заносит в дневник запись, открывающуюся словами: «Сегодня мне тридцать семь лет». Поэт, без сомнения, указывает на пороговый характер отмечаемой годовщины. Перечень гостей и резюмирующая формулировка «приятно, мило посидели» словно бы переводят текст из «рокового» регистра в бытовой, однако в следующих строках (новый абзац) под сурдинку вводится мотив странной (страшащей) судьбы: «Вышел пятый номер “Москвы”. По существу, первая моя публикация». (Читай: которая может стать последней, ибо я достиг той точки, где поэта караулит смерть. – А. Н.) Передавали мне добрый отзыв Заболоцкого» [I, 286]. Мы не знаем, был ли Заболоцкий единственным старшим поэтом, приветившим «московскую» подборку, или Самойлов счел необходимым упомянуть только его отклик. В любом случае именно Заболоцкий (и никто другой) оказывается признавшим дебютанта, что скрыто подтверждается появляющимся тут же замечанием о другом старшем поэте: «Мартынову (который проигнорировал 22 мая вечер Самойлова, то ли не зная о нем, то ли по болезни. – А. Н.) что-то во мне не нравится, что-то раздражает» [Там же].

Признание Заболоцкого, однако, не становится «благословением», ибо, по Заболоцкому (конечно, в понимании Самойлова), такой акт просто не нужен. 15 июля, вернувшись из Тарусы, Самойлов подробно описывает в дневнике свое общение с Заболоцким, что произвело «громадное впечатление» [I, 289]. Написанный позднее очерк получит название «День с Заболоцким». Автор намеревался включить его в «Памятные записки». Точной датировке этот прозаический опыт (кажется, первый законченный) не поддается, но к осени 1962-го он, несомненно, был завершен. 2 октября Самойлов пишет в дневнике, что Л. К. Чуковской «понравился ‹…› отрывочек о Заболоцком. Говорит, что это проза. Я не слишком в этом уверен»; 29 января 1963-го он читает «День с Заболоцким» Н. М. Любимову [I, 303, 322]. Текст см.: [ПЗ: 503–508]. Выросшее из тех же впечатлений от встречи в июле 1957 года стихотворение «Заболоцкий в Тарусе» (промежуточный вариант заглавья – «Заболоцкий») писалось в 1958–1961 годах, впервые опубликовано в «Тарусских страницах», однако не вошло ни во «Второй перевал», ни в «Дни» [109; 586–587; 666].

Живущий «замкнуто и одиноко», нарочито «прозаичный» в быту, всей статью своей опровергающий ходовые представления о поэте Заболоцкий дает Самойлову урок нравственного достоинства, объясняет, как должно и можно жить. Реплики Заболоцкого, вероятно не составлявшие монолога, но возникавшие по ходу разговора, буквально отвечают на раздумья его собеседника, занесенные в дневник тремя днями ранее. Тогда Самойлов писал: «Живу нелепо, бесплодно, разгульно. А въевшиеся десять заповедей торчат колом в горле, мучают раскаянием. И все это ложится тяжелым грузом на душу, делает меня тупым к стихам, к жизни ‹…› Мне нужно умереть или начать жизнь иную, сосредоточенную, суровую» [I, 289]. Напомним о недавнем тридцатисемилетии, предлагающем альтернативу – смерть или «второе рождение». Теперь он слышит:

«– Вон у вас лицо какое ‹…› сразу видно – кукситесь. А вам работать надо. Работать, и всё. Про меня пишут – вторая молодость. Какая там молодость. Я печатаю стихи двадцатилетней давности. Когда поэта не печатают, в этом тоже есть польза. Вон поглядите на Мартынова – он что напишет, то и напечатает. И ведь не всегда хорошо получается.

Я гляжу на него и вижу, что лицо у него вовсе не бухгалтерское, в нем грусть, и мудрость, и добрая улыбка» [I, 289–290].

Появление эпитета «бухгалтерское» расшифровывается в позднейшем очерке:

«По Дубовому залу старого Дома литераторов шел человек степенный и респектабельный, с большим портфелем. Шел Павел Иванович Чичиков с аккуратным пробором, с редкими волосами, зачесанными набок до блеска. Мне сказали, что это Заболоцкий.

Первое впечатление от него было неожиданно – такой он был степенный, респектабельный и аккуратный. Какой-нибудь главбух солидного учреждения…»

Далее Самойлов вводит иные странные сравнения: «поздний римлянин», Каренин… Возникают они и в финале – после смерти поэта:

«Он лежал еще без гроба, на столе. И лицо было важное, белое и спокойное. Опять – римлянин. И потому, что прикрыт он был простыней, как тогой, уже вовсе не оставалось Павла Ивановича и Каренина ‹…›

Пришел Слуцкий и привел трех скульпторов. Они сразу заполнили комнату делом – готовились снять маску» [ПЗ: 503–504, 507–508].

Введенная в текст раньше тема работы в предчувствии скорой смерти («Заболоцкий достраивал свой дом»), мотив маски и зачин «посмертной» части очерка рождают ассоциации с ушедшим Пушкиным, как он запечатлен в стихах старшего друга:

«Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе / Руки свои опустив ‹…› Было лицо его мне так знакомо, и было так ново, / Что выражалось на нем ‹…› мнилося мне, что ему / В этот миг предстояло виденье, / Что-то сбывалось над ним; и спросить мне хотелось: “Что видишь?”» [Жуковский: II, 304].

Пушкинизированность «Дня Заболоцкого», ощутимая не только