Читать книгу - "«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер"

в финале, косвенно подтверждается существованием двух – стихотворной и прозаической – версий текста. Ср. у Жуковского парность цитируемого стихотворения и фрагмента хорошо известного письма С. Л. Пушкину («Последние минуты Пушкина»), где говорится и о снятии посмертной маски [Жуковский: XI (1), 345].

Заболоцкий у Самойлова перешел порог земного бытия еще при жизни. Сколь ни рознятся перечисленные в очерке его внешние обличья, все они решительно разводят поэта и тех, с кем ему приходится общаться. В запомнившейся Самойлову реплике «Вы – чудак ‹…› – А я – нет» [ПЗ: 505] Заболоцкий дистанцируется от поэтов, что хотят быть или слыть чудаками. Это высшее знание о здешнем не отделимо от знания иного. В очерке читаем:

«И мы снова сидели вместе, и чем больше пили вина, тем становилось мне грустнее. И тут я понял отчего: я понял, что он умирает. И понял, что он сам знает об этом.

Наверно, это самое удивительное свойство поэтов – они знают, что умирают. И им самим кажется, что это вовремя» [ПЗ: 507].

В стихотворении это «знание» возникает уже в зачине:

Мы оба сидим над Окою,

Мы оба глядим на зарю.

Напрасно его беспокою,

Напрасно я с ним говорю!

Я знаю, что он умирает,

И он это чувствует сам…

Разделенные в очерке дневное сидение у реки и вечернее застолье в «маленьком домике с высокой терраской» в стихах соединены – заря уже брезжит, чтобы двумя строфами ниже заявить о себе вполне (и в духе Заболоцкого):

Но вдруг, словно сталь из мартена,

По руслу заря потекла.

Он вздрогнул… А может, не вздрогнул,

А просто на миг прервалась

И вдруг превратилась в тревогу

Меж нами возникшая связь.

Заря знаменует смерть. Потому и в предпоследней строфе «на соснах, как на обелисках, последний закат полыхал». Остающийся жить может понять что-то об уходящем, но черта, их разделяющая, непреодолима. Связь прервалась отнюдь не на миг – она лишь грезилась младшему поэту.

Так вот они – наши удачи,

Поэзии польза и прок!..

– А я не сторонник чудачеств, –

Сказал он и спичку зажег.

[109]

Сказал то же, что в мемуарном очерке, но в стихах эти слова оказались последними. Зажег спичку, как в очерке пьет свое любимое «Телиани», хотя «пить ему было нельзя и курить тоже» [ПЗ: 506]. Вспышка спички тождественна разливу зари. «Удачи» могут рифмоваться только с «чудачествами». Становится понятным, почему Самойлов пишет стихотворение трехстопным амфибрахием, здесь – балладным, заставляющим вспомнить о «Воздушном корабле». Впрочем, возможно, что сработала и память о стихотворении Заболоцкого «Жена» (1948; первая публикация 1953):

С утра он все пишет да пишет,

В неведомый труд погружен.

Она еле ходит, чуть дышит,

Лишь только бы здравствовал он.

А скрипнет под ней половица,

Он брови взметнет, – и тотчас

Готова она провалиться

От взгляда пронзительных глаз.

[Заболоцкий: 230–231]

Кажется, эти покаянные строки отозвались в самойловских:

Вдруг понял я тайную повесть,

Сокрытую в этой судьбе,

Его непомерную совесть,

Его беспощадность к себе,

И то, что он мучает ближних,

А нежность дарует стихам…

[109]

«Заболоцкий в Тарусе» – трагедия без катарсиса. Сколь точна такая трактовка судьбы и личности героя стихотворения, вопрос спорный. Много позднее (в первой половине 1980-х) Самойлов скажет об уходящем Заболоцком совсем иначе, поставив рядом с его именем имя другого поэта, прижизненный диалог с которым был для него еще значимее и еще безнадежней:

День выплывает из-за острова

И очищается от мрака

С задумчивостью Заболоцкого,

С естественностью Пастернака,

Когда их поздняя поэзия

Была дневной, а не вечерней,

Хотя болезнь точила лезвия

И на пути хватало терний.

[395–396]

Но до этой автополемики (вечерняя заря «Заболоцкого в Тарусе» становится утренней, дарующей новый прекрасный день) на рубеже 1950–1960-х было куда как далеко. Дневниковую запись о встрече с Заболоцким завершает признание: «И мне очень грустно глядеть на него больного, одинокого, удивительно хорошего. И я боюсь, что он скоро умрет» [I, 290]. Здесь важно слово «боюсь» – речь идет об отношении не только к грядущему уходу Заболоцкого, но и к смерти вообще. Самойлова страшит ее холод, ощущаемый в еще здравствующем поэте, о котором говорится: «Заболоцкий – характер баховский. Конечно, баховский с поправкой на XX век. Уже с простодушием изверившимся, гармонией сломанной. Где “баховское”, пантеистическое – лишь форма, лишь противодействие ложному “бетховеанству” и насмешка над дурашливым Моцартом» [ПЗ: 504]. Не касаясь очень интересных самойловских соображений о связи баховской формы и ушедшего «в глубь стиха» гротеска позднего Заболоцкого, напомним, что на войне, в пору поисков «утраченной музыки», поэт в упоминавшемся выше первом стихотворении диптиха «Катерина» сокрушался:

Есть где-то в мире Бах и власть

Высокой музыки над сором.

Органа ледяная страсть

Колючим восстает собором.

Той музыке не до любви!

[62]

В баховской стоической трагедийности Заболоцкого Самойлов взыскуемой музыки не слышал. Как и в поздних свершениях Пастернака (напомним о двойственной оценке «Доктора Живаго» в записи от 29 января 1958 года). Возвращение музыки оказалось связанным с иным поэтом.

В 1960 году Самойлов пишет посвященное Ахматовой стихотворение «Я вышел ночью на Ордынку…», венчающееся счастливым вопросом: «Откуда музыка у нас?» [103]. Существенно, что поэт сокращает текст до шести строк (ср. миниатюры «поздней» Ахматовой), отбрасывая варианты продолжения, где говорилось о собственно музыке. В сохранившихся черновиках находим:

Чудак какой-то или гений

Играл мелодию дождя,

Не нарушая сновидений

И праведников не будя.

Дождя серебряные струи

Звучали скрипке в унисон.

Не разберешь, где дождь, где струны,

Не различишь, где явь, где сон.

И так, всю ночь не замолкая,

За мной мелодия вилась…

Откуда музыка такая?

Откуда музыка у нас?

[585]

Ахматовские инициалы в посвящении и знаковый (хоть тогда и для немногих) топоним объясняют, что нежданно обретенная нами музыка – это поэзия Ахматовой.

Признание высшей правоты Пастернака приходит позже – после кончины поэта, на похоронах которого Самойлов быть не смог. В очерке «Предпоследний гений» поэт этот сюжет опустил (несомненно, сознательно), но