Читать книгу - "Царь. Книга 2 - Никита Хорошев"

'Се азъ, Божіею милостію, Великій Князь Иванъ Васильевичъ всея Русіи, Владимірскій, Московскій, Новогородскій, Псковскій, Смоленскій, Тверскій, Югорскій, Пермскій, Вятскій, Болгарскій и иныхъ…

Въ наши отчины, въ города и въ станы, и въ волости, нашимъ намѣстникомъ, и волостелемъ, и тиуномъ, и всякимъ приказнымъ людемъ, и гостемъ, и купцомъ, и всѣмъ чернымъ людемъ, и всякаго чину людемъ, кто ни есть, и всѣмъ Божіимъ людемъ.

Вѣдомо намъ учинилося, яко многіе ратные люди: княжата, и дѣти боярскіе, и вотчинники, и тѣ, кому отъ насъ помѣстныя дачи даны, и служилые люди, и послужильцы, и иные ратные страдники, а такожде ихъ дѣти и вдовицы, скудости ради и отъ долговъ тяжкихъ заложилися въ кабалу. И впали тѣ государевы воины за долги или по иной нуждѣ въ полные холопы къ боярамъ и къ богатымъ людемъ. И въ томъ невольномъ холопствѣ дни свои влачатъ, и служатъ боярамъ, а не намъ, великому государю, и земля наша отъ того воинствомъ оскудѣла.

И мы, великій государь, жалуя свое воинство и Божій людъ, указали есмя:

Всѣхъ тѣхъ княжатъ, и дѣтей боярскихъ, и вотчинниковъ, и владѣльцевъ дачъ помѣстныхъ, и всякихъ служилыхъ людей, и послужильцевъ, и ихъ дѣтей, и вдовицъ, кои волею или неволею впали въ холопство, отъ оного холопства и отъ всякой кабалы свободити!

И кабалы ихъ долговыя приказнымъ людемъ изодрати, и долговъ прошлыхъ на нихъ не правити, и быти имъ отнынѣ вольными людьми. И всѣхъ ихъ, кто къ оружію годенъ, а такожде чадъ ихъ повзрослѣвшихъ, зачислити въ нашъ личный государевъ разрядъ, дабы служили они намъ прямымъ дѣломъ и были въ нашемъ государевомъ полку. А вдовицамъ ихъ отъ насъ милость и прокормленіе быти.

А намѣстникамъ нашимъ и старостамъ губнымъ повелѣваемъ: тѣхъ освобожденныхъ ратныхъ людей по всѣмъ городамъ и волостямъ сбирати, и подводы имъ государевы давати, и съ великимъ береженіемъ, въ чести и сытости, слати ихъ къ намъ на Москву. И стати имъ на Москвѣ въ нашемъ государевѣ Разрядѣ вскорѣ, не позднѣе исхода лѣта, къ Семеню дни Лѣтопроводцу.

Аще же кто изъ боярскихъ людей, или изъ сильныхъ людей, или изъ заимодавцевъ учнетъ сему нашему указу противитися, и станетъ тѣхъ ратныхъ людей, или ихъ дѣтей, или вдовицъ въ холопствѣ удерживати, и кабалою попрекати, и на Москву ихъ не пускати — и тѣмъ ослушникамъ отъ насъ быти въ великой опалѣ, и казнити ихъ смертью, а животы ихъ и вотчины отписати на насъ, великаго государя.

А сей нашъ указъ по всѣмъ городамъ и губамъ кликати на торгахъ и у церквей Божіихъ многіе дни, чтобъ всѣмъ людемъ вѣдомо было наше государево слово.

Писанъ на Москвѣ, лѣта 7046-го, месяца апрѣля 5 день.

А подлѣ грамоты дьякъ Федоръ Мишуринъ приписалъ.'

Пока священник, бледный и потрясенный до глубины души, пытался прийти в себя, прочитав увиденный текст, площадь уже начала оживать. Оглушительное молчание, последовавшее за последними словами дьячей приписки, сменилось сперва тихим, потом все громким и требовательным ропотом. Смятение и неверие на лицах сменялись жгучим любопытством, а у некоторых — и вовсе дикой, неистовой надеждой на новые милости. Толпа, до того спокойно стоявшая, подалась вперёд, и священнику ничего не оставалось, кроме как подчиниться этому немому давлению. Дрожащей рукой он развернул следующий свиток и, собравшись с духом, поспешно зачитал новый указ.

За ним последовал другой, потом третий — всё то, что вручил ему запыленный гонец из Москвы. Но для Гаврилы, все эти указы уже не имели ни малейшего значения. Он их попросту не слышал. Мир сузился до одной-единственной фразы, выжженной огнем в его сознании: «…такожде чадъ ихъ повзрослѣвшихъ, зачислити въ нашъ личный государевъ разрядъ, дабы служили они намъ прямымъ дѣломъ и были въ нашемъ государевомъ полку».

Он ощутил это не умом, но всем своим существом — внезапную, почти болезненную лёгкость в плечах, словно с них спали невидимыя цепи, давившие на него с самого рождения. И в этой обрушившейся на него пустоте тотчас же родилось нечто новое, твёрдое и незыблемое.

Теперь, получив свободу, он обрёл и цель, и господина. Не боярина, которому он принадлежал точно бессловесная скотина, не воеводу, что водил бы его в бой, но истинного государя всея Руси. И цель его была проста и ясна, как Божий день: идти на Москву и встать в государев полк. Впервые в жизни его судьба принадлежала не чужой прихоти, а его собственной воле и верности великому князю. И от этой мысли в груди его поднялась такая гордость, какой он никогда прежде не знал.

Но долго упиваться этим новым, пьянящим чувством свободы ему не дали. Глухой, нарастающий ропот, начавшийся в задних рядах, вдруг прорвался мощным, яростным рёвом. Смысл государевых грамот окончательно дошёл до умов посадских, ремесленников и казаков. Осознание того, что сам помазанник Божий в далёкой Москве встал на их сторону, назвав угнетателей «ослушниками» и пригрозив им карами, подействовало на толпу как искра, брошенная в пороховой погреб.

— Слыхали, правоверные⁈ — истерично, надрывая горло, закричал всё тот же кожевенник, потрясая кулаками. — Государь-то наш! За нас вступился! За сирот да вдовиц! А наши-то кровопийцы, Ольговичи да попы указы государевы прятать вздумали!

— На правёж нас ставили за долги малые! Землю тяглую отымали! — подхватил могучий, перемазанный сажей кузнец, вскидывая над головой тяжелый лом.

— Ату их! К ответу! Растащить их хоромы по брёвнышку!

Толпа качнулась, ярясь, наливаясь дурной кровью. Кто-то уже рванулся было к улице, ведущей вверх, где высились глухие заборы княжеских осадных дворов, но тут путь им преградил старый пушкарь, опирающийся на деревянную ногу-деревяшку.

— Стой! Стой, дурачье! — громко рявкнул он, привыкшим перекрывать грохот орудий голосом. — Али оглохли⁈ Гонец же сказывал: государь зарок положил! Крови не лить, покуда он молитву свою не окончит! Аще самосуд учиним, смертоубийство устроим — противу государя пойдём!

Люди затормозили. Страх перед чудо-малолеткой мгновенно остудил самые горячие головы. Но многолетняя ненависть к удельным князьям никуда не делась, она лишь нашла иное русло.

— Крови лить не станем! — оскалился в злой ухмылке один из посадских старост. — Государь велел не убивать. Но он не велел им кланяться! Коли они указов евойных не чтут, — мы их заставим! В осаду их возьмём! Ни единого воза с хлебом, ни единой бочки с водой на их подворья не пропустим!

— Измором возьмём! — взревела площадь. — К топорам! К вилам! Обложить кремль и дворы княжеские! Не выпускать никого, покудова из Москвы государев суд не нагрянет! На вилы поднимем всякого, кто с подворья сунется!

Человеческое море пришло в движение. Оно распадалось